– Ложись! – заорал я, падая на пол, потому что из глубины кузницы на меня бежал Шахх, словно живой щит из огромных мускулов, с безумными белыми глазами и растопыренными во все стороны ротовыми щупальцами, а за ним, как пехота за танком, бежали двое, стреляя во все, что движется впереди.

В том числе – в нас!

– Гребаный парадокс! – скрипнул зубами Иван. По ходу, снова задело его? Но времени на то, чтобы посмотреть, что там с моим двойником, не было. Я лежал на полу, понимая, что ни черта не могу сделать, что как только я приподнимусь, как или от меня самого мне пуля прилетит, благо я во вражьем черно-красном костюме, либо от боргов, поливающих Шахха из автоматов…

И я уже видел, как из-за наковальни высовывается морда в маске-балаклаве, оценивая обстановку, и понятно было, что сейчас делает хозяин этой морды. В одной руке «эргэдэшку» держит, наверняка уже чеку выдернул, падла, и через две-три секунды полетит эта граната прямо на мою тушку, и падать Шахху придется на меня, и единственное, что поменяется в Мироздании, так это разворотит та «эргэдэшка» не только грудь ктулху, но и меня заодно. И выстрелить в того борга – никак, грамотно он спрятался за той наковальней, из-за которой уже вылетела граната защитного цвета… Вот только из положения лежа хрен я ее поймаю и отброшу, когда над башкой стаи пуль летают туда-сюда.

«Эргэдэшка» упала, ткнулась мне в бок, и в ту же секунду на меня надвинулась тень Шахха. Да ну на фиг! Зачем умирать двоим, когда можно ограничиться одной смертью? Правильно, совершенно ни к чему.

Приподняться я не мог, а вот рукой шевельнуть – запросто. Ну, я и шевельнул, запихивая гранату под себя. Забавно, конечно, когда точно знаешь, сколько тебе жить осталось.

Две секунды.

Брехня, что за это время перед глазами вся жизнь проносится. Перед глазами все то же самое – черный от сажи пол, гильзы, падающие на него, отскакивающие от досок, катящиеся по ним. В ушах – треск очередей и отборный мат автоматчиков. И в голове ничего, лишь привычный счет, который начинает отсчитывать мозг любого вояки при виде гранаты без чеки и скобы:

«Двадцать три… Двадцать четыре… Все…»

Хлопка я не услышал, лишь почувствовал, как меня приподняло над полом. А потом все исчезло – кузница, звуки воплей и выстрелов, вонь сгоревшего пороха и кислого, нервного пота многих людей, который в обычной обстановке и не учуешь, но в бою чувства обостряются в разы…

Я плыл в снежно-белой пустоте и удивлялся, мол, что происходит-то? Почему такая ослепительная белизна вокруг, без конца и края, и нет ничего, кроме нее. Даже меня, который ее видит, но не глазами, так как глаз-то нет. Потому что меня нет. Есть лишь мое «я», которое плывет себе в этой молочной вселенной без конца и края, словно безвольная медуза в бескрайнем океане…

А потом раздался ужасающий треск, и молочный мир раскололся, разорвался надвое, словно лист белоснежного ватмана, и из этого разрыва я услышал голос, который отчетливо произнес:

– Ну ни хрена ж себе!

Вместе с голосом пришло ощущение тела, окоченевшего от какого-то космического холода. Странно. Разве так должен чувствовать себя человек, запихнувший под себя гранату с вырванной чекой? Подобного опыта в моей жизни еще не было, но думаю, что взорвать себя «эргэдэшкой» и замерзнуть как собака есть как бы разные вещи.

Открывать глаза не хотелось. Вдруг холод – это обман чувств, а на самом деле я лежу сейчас в виде разобранного конструктора: ноги-руки отдельно, а к живой голове подведен какой-нибудь сосуд жизнеобеспечения. Захарову, например, такое провернуть – раз плюнуть…

Но узнать, как оно на самом деле, можно было только одним способом.