В глубине пещеры, во тьме, слышались шорохи, возня, бормотание. Из темноты осторожно выдвинулось женское лицо. Просящие глаза уставились на Аша. Ута! Еще один предмет вечных столкновений с Угом. Вот закончится Долгое Табу – и опять!..

Аш прекрасно знал, чего они хотят, бабы и детеныши! Мало им, что ли, мяса отвалили, когда вернулись?! А может, и впрямь мало… Лениво приподнявшись, Аш с силой запустил в темноту недожаренной ослиной ногой. Жри – не жалко!

Нет, он не обижал свою Уту. Других к ней не подпускал. Бил редко. Кормил. Бывало даже, и самому мало, а ей кусок уделит! Но сейчас, несмотря на сытость и лень, он почувствовал такую неудержимую злобу, что, швыряя мясо, хотел, чтобы кусок этот попал прямо в нее! Ута ловка, Ута увернулась, но кто-то в темноте заскулил. Мужчины зашевелились, послышался смешок. Развлечение понравилось, и в темноту один за другим полетели недоеденные куски.

Злоба не беспричинна. Долгое Табу – самое долгое и самое важное Табу. Вот уже много дней и ночей ни один из сородичей Аша, ни сам он, их вожак, не смеют касаться женщины! И так будет еще долго, до тех пор, пока та, Белая, совсем с неба не уберется. Не понимая почему, Аш знал твердо: нарушить это Табу невозможно. Нарушит один, а погибнут все! Как их бывшие соседи сгинули… Он вожак, он и следить должен за этим. Ну а как быть, если всем уже невмоготу? И ему тоже… Для всех – он, Аш, виноват; он запрещает. Хотя и знают все: НЕ он! Знают, а вот поди ж ты! Что нужнее всего мужчине, который свежего мяса до отвала нажрался? Ясно что! А кто запрещает своих баб касаться? Он, Аш! Вот на него-то сейчас злоба и поднимется, и чем все это кончится – неизвестно. А ему самому только и остается, что злиться на баб – зачем о себе напомнили?! Знаешь ведь, что НЕЛЬЗЯ, – ну и сиди там, в темноте.

…Еще совсем недавно все было более или менее нормально. Это же на своих – Табу, а на чужих никакого табу и нет вовсе, только поймать нужно. Вот и получалось: пока община этого… рыбоеда рядом жила, можно было и прихватить их баб, пока Табу. Мужчины там были никудышные, защитить своих баб не могли, вот и прихватывали их люди Аша. А сейчас нет их, ушли куда-то…

…Ну вот, началось! Забормотали двое… еще… еще… В бормотании появляется ритм, его усиливают шлепки ладоней по голому телу… А в ритме слышится:

– Бабы! Бабы! Ба-абы! БА-А-АБЫ!!!

Еще немного – и… Вожак, невзирая на распирающую сытость, вскочил на ноги, схватил копье, изо всех сил ударил острием в самый центр костра. Искры и горячие угли полетели во все стороны.

– ВА! ЗАТКНИТЕСЬ!!

(Так и есть! И не боятся вовсе; прямо в глаза пялятся!)

– Сам заткнись!

– Бабы! Бабы! Ба-абы! БА-А-АБЫ!!!

Аш понимал: пора кого-то убить… Только кого? Тут – свой, тонкий расчет; Уга не убьешь: он настороже, и у него защитники появятся. А из остальных… Жаль, что Трупожора выгнал! Его бы сейчас – самое лучшее…

Тень пала от входа прямо на него и на костер.

– Вожак! Вожак!!! БАБЫ!!!

Трупожор, худой, непрерывно ухмыляющийся, вползал в пещеру, повторяя одно заветное слово:

– БАБЫ!!!

Сегодня утром его, и копье-то метнуть не способного, дважды промахнувшегося, Аш вышвырнул из общины. И мясо запретил есть:

– Иди отсюда! Лягушек лови, Трупожор!

(Знал, конечно, что мяса и под обрывом вдосталь, на всех хватит. Но – не в том же депо!)

Сейчас Трупожор бормотал что-то совсем непонятное… Спятил, быть может?

– Да говори толком!

Но тот вовсе не хотел говорить толком, только ухмылялся.