Когда он произнес эти слова, то среди присутствующих воцарилось долгое и тягостное молчание.

— Предоставьте Богу карать виновных, — раздался вдруг голос, заставивший всех вздрогнуть.

Все обернулись и увидели отца Серафима, который с распятием в руках обводил всех вдохновенным взором.

— По какому праву делаете вы себя орудиями божественного правосудия? — воскликнул он. — Если он и был виновен, то откуда вы знаете, что он не раскаялся в настоящее время?

— Око за око, зуб за зуб, — мрачно произнес Сын Крови.

Отец Серафим понял, что он не в силах уговорить этих людей, для которых жизнь человека — ничто и которые возводят месть в ранг добродетели.

— Прощайте, — произнес он печально, — прощайте, несчастные заблудшие! Я не могу проклинать вас, могу только пожалеть. Но знайте, что я приложу все старания для того, чтобы вырвать у вас из рук эту жертву. Прощайте!

С этими словами миссионер вышел.

Когда первое волнение, вызванное словами священника, улеглось, дон Мигель подошел к Сыну Крови и, подавая ему правую руку, произнес:

— Я стою за закон Линча.

— Да, да, — воскликнули все присутствующие, — закон Линча, закон Линча!

Через несколько часов Сын Крови возвратился к своему отряду.

После этого-то совещания и произошел между Валентином и доном Пабло, возвращавшимся из хижины Красного Кедра, тот разговор, который мы привели в начале этого романа.

Спустя всего несколько минут после ухода молодого человека дверь хижины Красного Кедра резко отворилась, и внутрь вошли четыре человека.

Это были Красный Кедр, брат Амбросио, Сеттер и Натан.

Они казались печальными и озабоченными, с них катилась вода, точно они только что вышли из реки.

— Ого! — произнес монах. — Что это значит? Ни огня, ни света, да и стол пустой. Вы, кажется, не особенно о нас заботитесь.

Красный Кедр поцеловал дочь в лоб и, повернувшись к брату Амбросио, бросил на него свирепый взгляд.

— Вы здесь не у себя дома, — произнес он внушительно, — не заставляйте напоминать вам об этом, а потому будьте прежде всего вежливы с моей дочерью, если не хотите, чтобы я указал вам на дверь.

— Гм! — злобно произнес монах. — Разве эта девица священный предмет, что вы придираетесь к одному слову, сказанному ей.

— Я не придираюсь, — гневно возразил Красный Кедр, ударив кулаком по столу, — но только мне не нравятся ваши манеры и ваш тон. Говорю вам это, и не заставляйте меня повторять.

Брат Амбросио ничего не ответил. Он понял, что с Красным Кедром лучше не разговаривать об этом, и благоразумно поспешил пресечь готовую вспыхнуть ссору.

Между тем Эллен зажгла при содействии братьев факел, развела в очаге огонь, в котором уже начинала чувствоваться необходимость, и поставила на стол ужин, если не изысканный, зато вполне обильный.

— Senores caballeros, — сказала она приветливо, — садитесь, ужин готов.

Все четверо мужчин уселись за стол с поспешностью людей, сильно проголодавшихся.

Но прежде чем положить в рот первый кусок, Красный Кедр обратился к дочери.

— Эллен, — сказал он нежно.

— Что, отец? — спросила она, поспешно подходя к нему. — Что вы хотите? Вам что-нибудь не хватает?

— Нет, не то, дитя мое, — отвечал он, — мне кажется, по крайней мере, что у нас все есть.

— Что же, в таком случае? — спросила она с удивлением.