– Я знаю, – прошептала темнота. – И я знаю, что тот ребенок, родившийся от человека, вырос и стал великим воином. Его звали Сталк. Может, слышал о нем?

– Нет…

Сейчас Фыфу было не до каких-то там великих воинов. И не до Краргов, с которыми предстоит схватиться утром и чьи «не надоело?» были слышны даже здесь. Маленькому шаму, возможно, впервые в жизни было так хорошо, что за эти минуты и помереть потом не жалко. Все равно лучше-то не будет.

Но оказалось, что бывает и лучше.

Теплая ладонь скользнула по его животу, сноровисто расстегнула пуговицы, поддерживающие штаны…

– Оххх… – выдохнул Фыф.

– Ого! – выдохнула темнота. – Кажется, у людей это называется «мал да удал».

Фыф открыл было рот, мол, хоть ты и офигительная, конечно, темнота камерная, но мужику такое не говорят…

– Не напрягайся, – хихикнула темнота. – Мал – это я про рост, а удал – это про другое. И давай сразу договоримся: кто мужик, тот и сверху. А то я тебя, пожалуй, раздавлю, жеребец ты мой одноглазенький…

– Вредность танталовая! – нежно прошептал Фыф, одним движением руки опрокидывая на спину неожиданно податливую кио. – Моя вредность… Только моя…

Потом Настя ушла, поцеловав его на прощание. Без кумара, просто так. Приподняла глазные щупальца Фыфа, чмокнула в губы и ушла. Все-таки тюремные нары – это не кровать двуспальная, которые вроде как были в старину. Заниматься любовью на них еще можно, хорошо, что железные, выдержали. А вот спать вдвоем неудобно…

Фыф лежал на спине, просто смотрел в темноту и улыбался. Сейчас темнота уже не казалась ему могильной. Она еще хранила едва уловимый аромат молодых побегов шагай-дерева, но в этом запахе больше не было агрессии. Это был просто сладкий запах, который Фыф готов был вдыхать всю оставшуюся жизнь…

– Так, хорош, – одернул сам себя шам. – Размечтался, одноглазый. Утром нас тут в винегрет крошить будут, а он лыбится, как идиот, от счастья.

Спать больше не хотелось, да и до сна ли после такого? Фыф ощущал себя полным сил, словно дрых неделю напропалую. Голова работала ясно и четко, а в уголке сознания шевелились случайно запеленгованные простенькие мысли караульных – и тех, что дежурили на стене, и тех, что перекрикивались под стеной. Жратва, бабы, оружие, предстоящий бой… И тоска по грубым ласкам волосатых мужиков тоже проскальзывала в хитросплетении мыслей множества Новых людей. Фыф так и не научился визуально отличать самцов нео от самок. Воевали одинаково и те и другие. Хозяйство прикрывали тряпками или деревянными доспехами – вероятно, атавизм, оставшийся от человеческого прошлого. А приглядываться, где под густой шерстью переразвитые грудные мышцы, а где молочные железы, желания не было никакого.

Фыф знал, что на время военных действий вожаки нео жестоко пресекали меж подчиненными всякие амуры. Взял в лапы дубину – всё, ты воин. И думать надо не о том, что между ног у боевого товарища, а про то, как этого товарища прикрыть во время битвы в случае чего и при этом самому в живых остаться. Правда, подчиненные не всегда придерживались строгих наставлений своих вожаков, и на привалах по ночам амуры случались, причем довольно шумные. Иногда вожаки это дело пресекали тумаками, а иногда и сами принимали участие в оргиях. Ночь все спишет, ночью нео воевать не любят, зрение ночное у них не очень…

«…Так-так, думай, шам, думай, – подстегнул сам себя Фыф. – Крепость окружена, но ночью нео драться не любят, потому что видят хреновенько. И вожак Краргов небось сейчас какую-нибудь юную рядовую в кустах телепунькает. И наш Грок или дрыхнет, или ищет, кому бы теплой летней ночью напоследок перед смертью присунуть по самую помидоринку.