В свое время накладывать швы нас учили на трупах. Когда штопаешь мертвое мясо, ощущения нестрашные. Игла входит как в валенок. Проколол-протянул-завязал и так далее.

Когда же шьешь сам себя, процесс расцвечивается гаммой сложных переживаний. С непривычки из мозгов неофита может разом выветриться вся военная романтика, и останутся только вот эти самые переживания. Если он, конечно, найдет в себе силы сначала порезать себя, а потом сделать первый прокол кривой хирургической иглой…

Наконец я затянул последний узелок, вылил на закрывшуюся рану остатки антисептика, налепил на нее бактерицидный пластырь, наложил сверху бинт и вновь заправил окровавленную штанину за голенище.

Все. Состояние хреновенькое, но не смертельно. Нормальное, можно сказать, состояние после такой кровопотери. Руки-ноги ледяные, пульс учащен, дышу как загнанный конь, желудок грозится вылезти наружу через горло, мир слегка плавает перед глазами… Но – переживем. Теперь главное – добраться до базы Иона, и желательно больше без битв. Потому что, боюсь, еще один бой уже точно окажется для меня последним.

Я рассовал по карманам аптечку и мультитул, поднялся и, пошатываясь, подошел к трупу дампа, из затылка которого торчал кончик клинка «Легиона». Кровь на ноже успела запечься и почернеть, а над трупом уже вились крупные ленивые мухи. Несколько выше парил небольшой рукокрыл, дожидаясь, когда же я наконец свалю или сдохну. Где-то неподалеку раздался протяжный вой. Значит, не только летающие гурманы учуяли запах мертвечины. Скоро появятся и другие любители местных деликатесов.

Багровое солнце уже висело прямо над развалинами, готовясь нырнуть в гигантские нагромождения строительного мусора. Надо было поторапливаться. Рожденный ползать и бегать на четырех лапах на голову не нагадит, но кусается порой очень больно.

Я выдернул «Легион» из головы дампа, вытер клинок об лохмотья трупа и сунул нож в чехол на поясе. Два боевых ножа – это, конечно, круто, но я прихватил еще и уцелевшую алебарду. Не столько в качестве оружия, сколько как замену костылю. Наступать на только что заштопанную ногу пока было терпимо, но мне два километра топать. Думаю, совсем скоро рана даст о себе знать…

Я не ошибся.

Шоссе было хоть и порядком разбитым, но достаточно ровным для того, чтобы мне не приходилось перепрыгивать через трещины и воронки. Но примерно на половине пути нога снова начала кровить – к счастью, не настолько сильно, чтобы всерьез переживать об этом. Просто, обернувшись, я увидел, что за мной тянется цепочка едва заметных следов. А еще позади слышался вой, с каждой минутой становившийся все более громким.

По кровавому следу шли крысособаки. Или еще какие-то твари, которые умеют выть и любят свежую кровь. Не знаю, что им мешало прямо сейчас догнать меня и броситься. Может, их было мало и своим воем они призывали собратьев на ужин. А может, они просто привыкли охотиться на людей по ночам, когда те не видят ни черта, и сейчас ждут наступления темноты. Кто его знает, что ворочается в головах у мутантов? В моей ворочалось лишь одно – идти, несмотря на то что мир качается перед глазами со все большей амплитудой, а ноги я переставляю уже чисто автоматически…

Стоп. Так больше нельзя. Судя по всему, это и есть тот самый момент, ради которого я берег последнюю ценность моего мира – не считая ножа, конечно.

Этот шприц-тюбик таскают с собой все вояки всех стран мира – моего мира, во всяком случае. А кто не таскает, тот либо «зеленый», либо считает себя большим другом Фортуны… забывая, что у этой капризной итальянки не бывает друзей – только временные хахали, которым она частенько рубит головы после ночи любви.