— Наверное… — только и сказал я. А что тут ещё скажешь?

И вдруг ещё кусочек памяти ко мне вернулся. Вспомнил. Вспомнил я, как «на самом деле» всё закончилось.

Никак.

Восемнадцать лет назад я просто отдал озадаченной Кате этот красивый конвертик и ждал какого-то чуда, что ли. День ждал. Два ждал. Будь это фильм или книга, я бы однажды увидел этот смятый конверт в школьной помойке, но жизнь не так конкретна. Я просто больше не увидел этого конверта, и Катя даже виду не подала, что чего-то такое случилось.

Вот интересно, а тогда она тоже подумала, что стихи «красивые» и написаны «от души»? Стерва лицемерная. Значит, как от суицида меня спасать, так я гений уровня Пушкина, а как просто подружить с пацаном из класса — так пошёл в игнор, графоман убогий. И ведь так везде! Хочешь, чтобы твоими писаниями восхищались — сдохни. Тут же включат в школьную программу. Ну или, на худой конец, гопники в подворотнях под гитары твои песни петь будут и писать на стенах: «Сёма жив».

С такими горькими мыслями я оказался у подъезда Катиного дома.

— Завтра придёшь в школу? — спросила Катя.

Вообще-то Зоя Павловна мне торжественно разрешила денёк прохалявить. Но объяснять матери про депрессивно-суицидальный психоз я не хотел. Так что…

— Да, конечно.

— Обещаешь?

— Дядей Петей клянусь.

Она вдруг чуть-чуть улыбнулась. А руки наши всё ещё были сцеплены.

— Кто такой этот дядя Петя? Ты и в классе про него говорил.

— У-у-у… Это такой человечище… Ну ты сама с ним познакомишься, не буду спойлерить.

— Спойле… Чего?

Чего, чего… Неологизм такой, вот чего.

— Забей, — поморщился я. — Ты домой?

— Да, — бросила она взгляд на подъездную дверь. Простую деревянную дверь. Без всякого домофона. У меня аж сердце сжалось от ностальгии.

— А можно у тебя зубы почистить?

Наверное, если б я ширинку расстегнул, Катя бы офигела меньше. Ну да, я так-то всю дорогу робким был, пока в школе учился.

— З-зубы? — переспросила она.

— Угу… Ну, пастой мятной прополоскать. А то мать курево учует — убьёт. Да и чайку бы дёрнуть тоже неплохо. С печенюшками. Ну и борща давай — уговорила, только чтоб с хлебом.

Вообще, я больше стебался. Но Катя посмотрела с сомнением на дверь, на меня, на дверь, снова на меня…

— Ну… Пойдём, — сказала она и потянула меня за собой.

4

У меня воняли носки. Это было как удар под дых — подло, сильно и неожиданно. И дыхание перехватывало. В моём возрасте все пацаны такие угрёбки, или я уникальный? Надо ж додуматься: пошёл вручать любовное письмо в несвежих носках! Неудивительно, что вселенная назначила мне в хламину облажаться. Да-да, мне тебя не жалко, придурок. Хотя к кому я, собственно, обращаюсь? К себе? Настоящий хозяин этого тела уже давно ту-ту… А я даже чувства вины не испытываю. Ведь проживи он мою жизнь от и до — попал бы в ад за самоубийство. А так — чистый и невинный летает где-то с ангелочками. Ещё и на таком мощном эмоциональном моменте умер — любовное послание передавал. Короче, в шоколаде пацан. Если с такой точки зрения смотреть, то и за умерших во младенчестве не так обидно становится. Не успевают накосячить ребятки.

— Семён? — послышался из-за двери голосок Кати. — Ты там как?

Я закрылся в ванной, открыл воду, для которой ещё не придумали устанавливать индивидуальные счётчики, и думал, как быть.