Потом он не видел уже больше ничего, только хор голосов негромко выговаривал: «Шестое июня…». Это поразило его, но затем он осознал, что это — дата странной, трагической смерти Джорджа. Впрочем, он почувствовал, что это важно и по какой-то иной причине, которую понять ему было пока не дано. Сон ускользал от него, и он знал, что должен еще раз проснуться перед тем, как умереть; должен заставить свою, готовую отлететь душу еще немного подождать.

Но почему голоса повторяют: «Семнадцатое мая…» — заинтересовался он. Что общего у него с этой датой? Он вспомнил, что в истории замка она имела значение. Шестого июня ушел из жизни его старший сын, а семнадцатого мая умер следующий его наследник. Картина медленно возникала перед ним, но он слишком близко подошел к порогу этого мира, чтобы испугаться или даже забеспокоиться.

— Я должен еще раз увидеть тебя, — прошептал он замку Саттон, и ему показалось, что чьи-то старческие руки снова вернули его в свое тело. Глаза умирающего человека, как у ящерицы, моргнули и медленно открылись…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Узнику Тауэра первый розовый луч рассвета показался богохульством. Его последнему дню на земле следовало быть мрачным и зловещим, тогда легче было бы покидать этот мир, чем таким ярким, чудесным, благоухающим майским утром. Из своего маленького оконца он мог видеть, как легчайший зыбкий туман поднимается над Темзой, подтверждая, что день будет солнечным и прекрасным, напоенным ароматами цветов и пением птиц.

Он так и не уснул, поднятый со своего грубого соломенного тюфяка, едва только он расположился на ночлег. Во мраке он услышал, как залязгал, заскрипел тяжелый засов его камеры и чей-то незнакомый голос произнес:

— Ваш исповедник, сэр Фрэнсис. Он подумал: «Боже милостивый, вот и конец. Я умру на рассвете». Все его тело покрыла испарина, а во рту стало сухо. На мгновение это даже изумило его: весь мокрый, а горло пересохло.

Священник оказался ветхим, шаркающим, спотыкающимся на каждом шагу, но добрым. Присев на грубый стул, он кряхтел от ревматических болей в суставах и неодобрительно отмстил сырость камеры, где тонкие ручейки струились по стенам.

— Сэр Фрэнсис, — так начал он. — Я знавал вашу дорогую матушку. То была истинная хранительница старой веры.

Он слегка приглушил голос: теперь, когда вместо римского папы во главе церкви встал король Генрих VIII, следовало вести себя весьма осторожно.

Фрэнсис Вестон опустился перед священником на колени, а затем стеснительным и полудетским движением уткнулся лицом в колени старика и зарыдал. Старческая узловатая рука, мгновение поколебавшись, нежно погладила молодого человека по голове.

— Сын мой, сын мой, — утешая заговорил священник. — Смерть не так уж страшна. Ступай к Богу с чистой душой, и Отец примет тебя, ты сядешь одесную Отца.

— Я плачу не от страха, святой отец, а из-за напрасно прожитой жизни.

— Напрасно, сын мой?

— Да, моя жизнь прожита зря. — Священник было подумал, что слухи подтверждаются: сэр Фрэнсис Вестон действительно промотал свою жизнь на земле, но тут же одернул себя — разве он пришел сюда для того, чтобы обличать?! Здесь, в этой ужасной камере, он для того, чтобы утешить смертника, отпустить ему грехи и даровать прощение.

Он нашарил руку молодого человека и протянул ему четки.

— Мне надо выслушать твою исповедь, сын мой.

— Фрэнсис стоял на коленях на прохладном каменном полу и вслед за священником читал знакомые молитвы. Стиснув четки в руках, Фрэнсис вновь подумал, что ему надо найти в себе силы и решимость взойти на плаху с мужеством и твердостью.

— Наверное, впервые я согрешил, когда мошенничал, играя в карты с моими сестричками, святой отец.