Когда мы подъехали к хижине, перед домом увидели серебристый спортивный мерседес моей матери, которая ждала нас, прислонившись к капоту. На ней была потрясающая длинная кремовая норковая шуба, без сомнения, русский мех, и черные сапоги.

— Мать твою, — выругался я.

Катрина тут же прикрыла грудь руками и завизжала:

— Кто это?

— Моя мать, — пробормотал я.

Мать разглядывала нас через лобовое стекло, у нее явно отразилось на лице недоверие вместе с удивлением. Неудивительно, ведь мы оба были голыми, словно только родились. Я быстро стал натягивать одежду, Катрина беспорядочно разбросала свою одежду по салону пикапа, поэтому ей приходилось рыскать везде, буквально чуть ли упираясь голой задницей в окно. Когда она стала натягивать леггинсы, суровое лицо моей матери, отталкивающее суровое лицо моей матери внимательно разглядывало ее через окно сбоку от Катрины.

Я застегнул джинсы, надел рубашку, поведя плечами, и вылез из грузовика. Моя мать была не так хороша в улыбке и общении, но я был зол на нее за то, что она пялилась на Катрину, а не отвернулась, как любой нормальный человек.

— Да ладно тебе, матушка. Дай ей немного уединения, чтобы она могла одеться, — произнес я, приблизившись к ней.

— Уединения? — усмехнулась она. — Ей следовало подумать об этом заранее до того, как она разделась под открытым небом.

Я подхватил ее под локоть роскошной шубы и повел к хижине. Она никогда не навещала меня, поэтому оглядывалась по сторонам с нескрываемым ужасом.

— О, Кейд. Меня тошнит от мысли, что ты все это время здесь жил один. — Она подобрала подол шубы, чтобы та не волочилась по грязи на моем крыльце. Переступив порог, она прикрыла рот тонкой рукой от шока. — О, боже мой! — Она рассматривала стропилы, печку, бельевую веревку и единственную кровать в нише. Затем повернулась ко мне, не сказав ни слова.

— Что ты здесь делаешь, мама? — Спросил я.

Она надула губы от моей грубости. Я знал, что она проделала долгий путь, добираясь сюда, но ее снисходительное отношение выводило меня из себя.

— Простите! — Произнесла Катрина, запыхавшись, ворвавшись внутрь и наткнувшись на дверной косяк, натягивая второй ботинок. — Очень сожалею! Здравствуйте, как поживаете? Я Катрина. — Она протянула руку, чтобы пожать руку моей матери, но мама глубоко вздохнула и окинула Катрину ледяным взглядом.

— Кейд, я совсем не ожидала тебя увидеть здесь с ней…

— Успокойся, матушка. Мы оба взрослые люди.

— Ты сказал, что тебе нужно уединение, что ты хотел побыть один, чтобы поразмышлять о жизни. Вместо этого ты голышом бегаешь по лесу. Она может подождать снаружи, пока мы поговорим?

— Мама, это Катрина. Катрина, это моя мама — Линн. Нет, она не будет ждать на холоде.

— Минуту назад ее не страшил холод, — саркастически огрызнулась мать.

Катрина покраснела и неловко переминалась с ноги на ногу у двери. На ее лице было такое выражение, которого я раньше никогда не видел.

— Без проблем. Я могу подождать и снаружи, — ответила она, делая шаг назад.

— Нет, останься, — твердо приказал я. — Все, что моя мать захочет мне сказать, может спокойно сказать и при тебе.

— Кейд, я хочу поговорить с тобой наедине. Я даже не знаю ее.

— О чем ты хочешь со мной поговорить? Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось.

— Тогда что же? Зачем ты проделала этот путь, что хотела сказать мне?

— Кейд, я потрясена твоей бессердечностью. Я твоя мать не видела тебя два года. Ни одного звонка или поздравительной открытки! Ты даже не приехал домой на Рождество. У нас не было с тобой связи. И сейчас я нахожу тебя в этой глуши, живущим как бездомный, разъезжающим посреди зимы голым, это просто невообразимо.