Что это за клоунада?

Мужики были одеты… странно. Грубые рубахи-косоворотки, жилеты, пахнущие дегтем сапоги. Херня какая-то. Ряженые.

Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в драмтеатр, на пьесу «Дядя Ваня». Такой же прикид был у актеров.

Где я? Это явно не Бразилия. Слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.

Голова снова пульсанула болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.

Я опустил руку перед глазами, чтобы рассмотреть кровь.

И замер.

Мир вдруг схлопнулся до этой ладони. Это была чужая рука! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я судорожно посмотрел на вторую руку. Такая же.

Ужас, холодный и липкий, прополз по позвоночнику, на миг затмив все.

А эти… эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями — траурная кайма из сажи и въевшейся грязи. Я сжимаю и разжимаю кулак. Слабый. Непривычный.

И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня — не как воспоминание, а как потоп.

…Деревня под Ярославлем. Запах дыма и стылой осенней земли. Низкое, свинцовое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик, сжимающий мою руку своей шершавой, мозолистой ладонью.

«Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть».

…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем «угол» за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля, плача младенцев и пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху, неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте, возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая, беспросветная усталость. Потом — водка. Сначала по праздникам, потом — чтобы согреться, потом — чтобы забыться.

…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара ножом в живот хватило. Раздели догола — сапоги, рубаха, штаны — в этом мире все было ценностью. Потом…

Потом — холодный, пахнущий сургучом околоток. Равнодушный усатый пристав, задающий вопросы. Казенная похлебка. И ворота приюта, которые закрываются за спиной с окончательностью могильной плиты. И было все это десять лет назад!

Воспоминания отступают, оставляя после себя горький привкус чужой беды.

В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь — Сеня. Сирота из приюта князя Шаховского.

Мой взгляд, прикованный к костлявой ладони, дернулся в сторону.

— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец.

Голос принадлежал Федору, тому, что был сутулый.

Я дернулся, пытаясь сесть, но тело не слушалось.

Тот, кого звали Семёном — плечистый, бородатый мужик — надвигался на меня, как туча. Тяжелые шаги заставили доски под ним скрипнуть. Облегчение на его лице быстро сменилось яростью.

— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах.

Голос.

Я узнал его. Это был тот самый голос. Хриплый, злой. Тот, что секунды назад приговорил к канаве.

— Притворялся, да⁈ Отдыхать вздумал, пока я тут из-за тебя… — Семён наклонился, от него несло потом и сивухой.