|
Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыча пальцем в сторону двери. Второй, сутулый и испуганный, только мотал головой. Они спорили, но уже шепотом. Решали как, а не что.
Что это за клоунада?
Мужики были одеты… странно. Грубые рубахи-косоворотки, жилеты, пахнущие дегтем сапоги. Херня какая-то. Ряженые.
Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в драмтеатр, на пьесу «Дядя Ваня». Такой же прикид был у актеров.
Где я? Это явно не Бразилия. Слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.
Голова снова пульсанула болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.
Я опустил руку перед глазами, чтобы рассмотреть кровь.
И замер.
Мир вдруг схлопнулся до этой ладони. Это была чужая рука! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я судорожно посмотрел на вторую руку. Такая же.
Ужас, холодный и липкий, прополз по позвоночнику, на миг затмив все.
А эти… эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями — траурная кайма из сажи и въевшейся грязи. Я сжимаю и разжимаю кулак. Слабый. Непривычный.
И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня — не как воспоминание, а как потоп.
…Деревня под Ярославлем. Запах дыма и стылой осенней земли. Низкое, свинцовое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик, сжимающий мою руку своей шершавой, мозолистой ладонью.
«Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть».
…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем «угол» за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля, плача младенцев и пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху, неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте, возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая, беспросветная усталость. Потом — водка. Сначала по праздникам, потом — чтобы согреться, потом — чтобы забыться.
…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара ножом в живот хватило. Раздели догола — сапоги, рубаха, штаны — в этом мире все было ценностью. Потом…
Потом — холодный, пахнущий сургучом околоток. Равнодушный усатый пристав, задающий вопросы. Казенная похлебка. И ворота приюта, которые закрываются за спиной с окончательностью могильной плиты. И было все это десять лет назад!
Воспоминания отступают, оставляя после себя горький привкус чужой беды.
В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь — Сеня. Сирота из приюта князя Шаховского.
Мой взгляд, прикованный к костлявой ладони, дернулся в сторону.
— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец.
Голос принадлежал Федору, тому, что был сутулый.
Я дернулся, пытаясь сесть, но тело не слушалось.
Тот, кого звали Семёном — плечистый, бородатый мужик — надвигался на меня, как туча. Тяжелые шаги заставили доски под ним скрипнуть. Облегчение на его лице быстро сменилось яростью.
— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах.
Голос.
Я узнал его. Это был тот самый голос. Хриплый, злой. Тот, что секунды назад приговорил к канаве.
— Притворялся, да⁈ Отдыхать вздумал, пока я тут из-за тебя… — Семён наклонился, от него несло потом и сивухой. |