Гданг протянул руку ладонью вверх и несколько раз согнул пальцы: совсем наш жест «подойди ближе». Я подошёл — и Гданг отодвинул верхний край сумки, позволяя мне заглянуть внутрь. Цвик поднёс ближе фонарь-тыкву. Я отчётливо увидел…

Бог мой.

Я увидел натуральный улей. Внутренняя поверхность сумки выглядела нежной, как лайка. Единственный сосок, вернее, еле выпуклый рудимент такого соска — мужской его вариант — располагался посредине живота, там, где у людей находится пупок. И в этот крохотный бугорок впилось ужасное существо — толстая бескрылая зверюга, глянцевито-чёрная, с брюшком, раздутым в виноградину.

Или — не впилась, а фактически приросла к соску.

Вокруг неё копошились осы, их было не очень много, но казалось, что они просто кишат. Ещё мне показалось, что на дне сумки я вижу белёсых, почти неподвижных личинок. И я вдруг понял.

Толстая зверюга, приросшая к телу Гданга — это матка роя. Через неё же, каким-то невероятным, возможно, биохимическим способом, рой общается со своим хозяином — а возможно, и симбионтом.

Зрелище было одновременно чудовищным и восхитительным.

Тут кто-то сзади мягко обнял меня за плечи. Я невольно вздрогнул и оглянулся: рядом стояла синьора Видзико и улыбалась, белые зубы поблескивали между тёмными губами.

Она запахла корицей и чем-то вроде пудры, и заговорила ласково и притворно строго — как бабушка, убеждающая лечь в кровать неугомонных внуков. Гнедая, темно-рыжая с черной с проседью гривой, мадам Видзико носила мохнатую плетеную шаль, а в прическе в качестве щегольской бижутерии — крупного, блестящего, иссиня-зеленого жука. Почему-то эта старая леди была мне очень мила, и я решил сыграть для нее послушного внука.

— Спасибо, Гданг, — сказал я и тронул пилота за щёку, как все они делали — ужасно смущаясь, но четко осознавая, что это верный жест. — Очень интересно, видзин.

Гданг ухмыльнулся, как весёлый пёс, и оставил на мне запах пряного мёда. Чёрные метеорологические осы ползали по его рукам — и он, вероятно, дал им мысленный приказ. Осы снялись одновременно — вылитая эскадрилья истребителей — и одновременно пропали в темноте. Гданг осторожно отпустил край сумки, закрыв складкой кожи и осиную матку, и сам переносной улей.

Молодые лицин направились к входу в дом, и мы, люди, пошли за ними. Глаза Дениса горели, он, кажется, сделал очередной сногсшибательный вывод, зато Виктор и Сергей выглядели потрясёнными, а Сергей, помимо того — раздражённым, почти злым.

— Как им не противно, — громким шёпотом выдал Калюжный, — что у них там насекомые… Тьфу, бля!

— Должно адски чесаться, — хмуро сказал Виктор. — Они должны скребстись, как вшивые, а терпят… Наверное, и не спят толком, чтоб не раздавить… Но… Ведь стоящее дело, салаги, стоящее… абсолют какой-то — эти осы у них, как собаки…

— А видали, мужики, как Цвик с Лангри на пилота смотрели? — сказал Диня задумчиво. — Так восхищаются, что даже завидовать западло. Как на советского героя…

— Все равно, — гнул свое Калюжный. — Это хуже, чем вши, ёлки! Они же и гадят туда…

— Да заткнёшься ты или нет?! — рявкнул Кудинов — но тут мы увидели спальню.

Альков.

Кроватей у лицин не было: они, как я заметил, вообще не любили мебели — и сидели, и спали на мху, мохнатом и мягком, как иранский ковер. Пледы и подушки лежали на нем же живописной грудой — не в них дело. Потрясающие светильники — мерцающие голубые огоньки, нити, свисающие сверху и унизанные льдистыми живыми звездочками — создавали в спальне волшебный, какой-то космический полумрак.