Или — мы, наконец, увидали след цивилизации, про который можно было сразу сказать, что он — след цивилизации, а не неизвестная фигня. Выглядел он как рекламный постер с иероглифами, очень яркий — алый, жёлтый, зелёный, чёрный — разложенный на футбольном поле или небольшом аэродроме. Но вокруг была такая же пересечённая местность, как везде — а может, дома, заросшие, как холмы в лесу, может, даже с деревьями из крыш. Поэтому выглядело так: цветной, не очень правильной формы плакат посреди буйной зелени — и тонкие нитки тропок, уж точно не шоссейных дорог, которые ведут к этому странному месту, извиваясь между зарослей.

Зачем это?

Я смотрел вниз и вспоминал, как Витя и Артик разговаривали о мусоре, который мы, может, и не воспринимаем как мусор. Я думал о сооружениях и постройках, которые мы с высоты не воспринимаем как постройки. И о мире, где явно поставили себе простую задачу: как-то жить так, чтобы мир обитаемым разумными существами не выглядел.

С другой стороны, думал я, наверное, если бы мы летели ночью, то видели бы свет. Светящиеся дорожки, фонари, окна — и мы бы тогда поняли, какие из этих зарослей обитаемы, а какие — просто так. Но при ярком утреннем солнце всё искусственное освещение, само собой, давно погасло.

Между тем я вдруг сообразил, что шар наш идёт на посадку. Мы недолго летели — может, час, а может, даже меньше.

И чем ниже шар спускался, тем интереснее было там, внизу.

— Не город это, — сказал Витя, и Артик отозвался:

— Это посёлок. Или…

— Или, — сказал Витя мрачно. — Ох, мать…

Что Гданг нацелился опускать шар на крышу, мы сообразили, когда до крыши оставалось метров пятьсот. Это была крыша местной высотки: и сам дом намного выше, чем тот, где нас встретили, и крыша намного шире. Целый аэродром. И на крыше нас ждала очень пёстрая компания.

Гданг бросил им тросы — и они подтянули шар лебёдками. Цвик сразу выскочил здороваться, Гданг вышел более серьёзным образом — а нас ждали, мы как-то замялись.

Потому что здешняя компания была ещё пестрее, чем в лесу.

Мне подал руку очень мохнатый парень — назвался Гларми. Я даже не думал, что лицин вообще такими бывают.

Он весь порос длинными прядями, русыми, светлее и темнее, как бывает у крашеных девиц. Что удивительно: не той одеждой, которая на них растёт иногда, а своими собственными волосами. Грива на его голове сливалась с бородой и усами, на груди росли длинные волнистые волосы, на руках и ногах росли волосы, а в те волосы, что на теле, вплетались пушистые зелёные побеги. Вроде вьюнков.

Нос у него был розоватый, как у лабрадора летом, а ушки — маленькие. В половину Цвиковых. Хотя, конечно, намного больше человеческих — и подвижные, как у всех лицин.

А рядом с ним крепили тросы сложными узлами два одинаковых парня: очень ушастые, ушастее, чем Цвик, гладкие, ярко-рыжие, блестящие, с белыми полосками, шевелюры заплетены в многие косички, в одинаковых распашонках-сетках. И они с мохнатым выглядели, как из разных миров вообще.

Я перемахнул через борт корзины — к Цвику, который меня ждал. А рядом с Цвиком стояла молодая женщина с ребёнком.

Это было так невероятно… я ведь уже подготовился морально к тому, что они сумчатые, а всё равно зрелище казалось невозможным. Потому что брюнеточка эта, шоколадная в леопардовую крапину, в травяном свитере в цветочек и вообще вся такая цветущая, с белой звёздочкой на лбу, выглядела, как сильно беременная. Но сверху её сумка немного расходилась, и из щели торчала крохотная любопытная головка.

Младенчика.

И тюпочка у него на носу шевелилась, и уши, ещё прозрачные, как лепесточки, шевелились, и глазёнки блестели. И он вытащил из сумки крохотную ладошечку и потянулся.