Лит не кинулся бежать только потому, что не успел. Самка, подраненная или нет, летела на него длинными прыжками. Четырехногая, она была ниже человека, но казалась просто огромной, — сплошь темный сгусток силы и ненависти. Лит успел выдохнуть и ударить топором.

Очнулся Лит, должно быть, не скоро. Голова была чужая. Ноги и спина, впрочем, тоже. Углежог попытался сесть, башка чуть не лопнула от боли. Мыча, Лит сжал руками череп. Ох! Ноги оказались придавлены, — на них вытянулось что-то вонючее и тяжелое. Ребра слева при каждом вдохе отдавали резкой болью.

Лит освободился от липкой тяжести, ощупал собственные конечности. Руки-ноги, остальное, — все цело, не переломано. И не оторвано. Чудно. Топор лежал рядом. Ну, слава богам. Надо бы одеться.

Лит окинул взглядом поверженных противников. У самки оказался начисто снесен верх черепа, таким ударом можно гордиться. Самец, скрутившийся в угловатый комок, закостенел в луже крови.

— Подвиг. Сроду не слыхал, чтобы кто-нибудь двух вег-дичей валил.

Лит спохватился, не хватало еще в ночном лесу вслух болтать. Совсем уж ненормально.

— Можешь и болтать сколько влезет. Крутой ты парень.

— Скорее, везунчик. Боги помогли. Чего теперь делать-то?

— Так одеться и домой. К вег-дичам из зверья никто не подойдет. Остается дух перевести, вернуться, разделать тварей и все обмозговать.

— Да уж, обмозгуешь тут.

Лит подержался за раскалывающуюся голову и поплелся разыскивать одежду. Проклятая самка узел разодрала, штаны порядком пострадали. Сплошной убыток. Да еще, кажется, ребра слева все-таки треснули.

Ковыляя к хижине, Лит придерживал бок, морщился от головной боли, но уже и улыбался как дурак. Желчь и нутряной жир вег-дича, говорят, чуть ли не по серебряной «короне» за мерку идут. Редкость. А еще клыки, шкура. Ха, богатство само в руки привалило. Правда, чуть не сожрало. Главное, теперь чтобы торгаши не облапошили. Такой шанс упускать нельзя.

Когда управился, совсем рассвело. Пришлось долго отмываться в ручье. Потом Лит клацал зубами, грелся у костерка. Купался углежог, конечно, круглый год. Но одно дело, просто помыться, а другое отмыться. Грязная работенка. Противная. Ладно, освежевал, все припрятал. Шкуры потом выделать можно. Желчи и жира прилично получилось. Только кому такая гадость нужна? Блевать пришлось три раза. Забыть бы эту работенку побыстрее.

Сидел в хижине у очага, в горшке соблазнительно булькало. Но устал так, что ужинать-завтракать почти не хотелось. Ну и ночка. Боги помогли.

Наевшись, Лит выглянул наружу. Лес стоял притихший, спокойный. Мягко светило неяркое осеннее солнце. Лит закрыл дверь, повалился на лежак. Сегодня работу отменяем. Меру нужно знать, как дед говорил.

Проснулся Лит под вечер. Бок еще болел, зато голова прояснилась. Вот нога беспокоила. Лит прочистил и промыл раны, перевязал полоской ткани, не забыв проложить кусочек мха-засушника. Сунул за пояс топор, и вышел на воздух. Работать не работаем, но за доходящим костром проследить нужно. С углем разобрался быстро, на обратном пути завернул на холм над ручьем.

Могилы стояли в порядке, только дедушкину в изобилии застлали красные кленовые листья. Лит прибрал, сел на чурбак.

— Вот так-то, получилось. Дарки, они, оказывается, не шибко умные.

Разговаривать с могилами было можно. Это же не сам с собой. Под самым оплывшим холмиком лежала мама. Ее Лит не помнил, — умерла, едва родив. В серединке лежал Грыз. Хороший был пес, помер от старости. Вместе с дедом хоронили. Ну, под третьим холмиком сам дед лежал. Его Лит два года назад схоронил. Сам могилу копал, сам и уложил. Дядька Жор тогда только через три дня наведался, только лысой башкой покачал.

Лит трогал пальцем припухшую свежую царапину надо лбом и раздумывал над тем, что в лесу жить не так уж и плохо.