— Заживает. Знаешь, меня вот один вопрос мучает. Вы все-таки сюда попозже провалились. Скажи, в каком году всемирный коммунизм установился?

Мышка моргнула:

— А он разве установился?

Девушка тут же поняла, что ляпнула лишнее, испугалась, но Лёшка и сам оторопел:

— Нет коммунизма?!

Мышка собралась и храбро заявила:

— Не пойму о чем ты.

— Все ты понимаешь, — зарычал Лёшка. — Чего ты мне в глаза врешь? Какое будущее без коммунизма?! Ты империалистка, что ли?

— Да иди ты со своим коммунизмом, — девчонка явно перепугалась. — Не знаю я ничего.

— Не знаешь? — Лёшка швырнул трость и зашагал к мосту. — Не знает она! А чего врать!? Чего темнить?! Развели тайны мадридского двора.

Во дворе Горец с изумлением глянул на кривобоко ковыляющего парня, но ничего не сказал. Лёшка ворвался в донжон, чуть не столкнулся с нагруженной бельем Гаей, полез по лестнице вверх. Нога болела зверски, но что такое колено по сравнению с обидой? Разве по такому серьезному поводу шутить и издеваться можно?! Да как у нее язык повернулся?

Леди вроде у себя была — из комнаты доносились голоса. Лёшка с разгону врезался в дверь. Леди и госпожа Флоранс сидели в крошечном кабинетике за заваленным бумагами столом.

Лёшка машинально ухватился за спинку кресла:

— Тут врут, что у нас победы коммунизма не было. Кто приказал скрывать?!

Госпожа Флоранс смотрела с изумлением. Изумрудные глаза Леди сузились:

— Сдурел?

— Я право имею знать! — заорал Лёшка. — На один вопрос ответьте. Мне остальное пофигу.

— Боец, выйдете и войдите, как положено! — рявкнула Леди.

Лёшка машинально повернулся через левое плечо, хлопнул дверью. Снизу с лестницы смотрела потрясенная Гая. Видать, орали громко. Да наплевать. Леди обязана сказать. Раз знак с красным знаменем в бою носила — остатки совести должны иметься. Скажет. Раз на русский перешли, обязательно скажет.

Лёшка кратко стукнул в дверь и вошел:

— Трофимов Алексей. Разрешите обратиться с личным вопросом.

— Сейчас обратитесь. Какого года рождения, Трофимов?

— 1924-го года.

— Когда оттуда ушел? Сколько здесь?

— Сентябрь 1936-го. Здесь почти четыре года. Ну, если здешний календарь учесть…

— Понятно, — Леди стояла, сложив руки на груди. — Ты в свои шестнадцать способен без истерики разговаривать?

— Виноват, — сквозь зубы процедил Лёшка. — Погорячился.

— Кэт, пусть юноша сядет, — тоже по-русски, хотя и с акцентом, сказала госпожа Флоранс. — У него нога нездорова.

— Потерпит, — Леди смотрела сурово. — Ты с кем о коммунизме болтал?

— Не имеет значения, — твердо сказал Лёшка. — Вы мне на вопрос ответьте. Я имею полное право знать.

— Может и имеешь, — мрачно согласилась Леди. — А вот политинформатор твой у меня схлопочет.

— Она не виновата. Я сам наскочил…

— Ладно, садись.

Госпожа Флоранс придвинула стул, и Лёшке стало неудобно. Действительно, ворвался к женщинам как дикарь какой.

— Значит так, — Леди села, упершись коленом в крышку стола. — Беседа неофициальная. Сейчас, в виде исключения, можешь звать меня Екатериной Георгиевной. И давай-ка тоном поспокойней побеседуем.

— Вы какого года? В Гражданской участвовали? — с глупой надеждой спросил Лёшка.