— Яша! Насмешек над собой не стерпела! Сам знаешь! Иль всю жизнь станешь меня корить этим?

— Напоминаю, чтоб не говорила о безгрешности.

— Лучше б помог мне помириться с ним! — повернулась Шурка лицом к брату.

— Чтоб ты через неделю снова опозорилась? И я вместе с тобой! Ты же шуток не понимаешь! А в жизни надо уметь отличать слезы от смеха, как горькое от сладкого. Вот сама подумай, за что тебя твоя соседка ненавидит? За что Анька решила отомстить тебе? Есть твоя вина перед ней в чем-то? Иль просто бабья зависть?

— Не знаю! — покраснела баба и опустила голову.

— Если есть вина, тогда и удивляться нечему. Но ведь и тут почему ты ей поверила? Той, какая мстит и ненавидит? Почему подумала плохо о Кузьме? Ищи в себе причину! Ведь даже помирившись, жить с ним не сможешь.

— Это почему? — удивилась Шурка.

— Все просто! Вас тут же разобьют такие, как Нюрка, Максим, да мало ли их на белом свете? Ты веришь всем, но не Кузьме! Вот и суди, получится ли у вас семья? Конечно, нет! Зачем впустую терять время? Все равно через неделю разбежитесь…

— Значит, отрекся он от меня? Не прощает? — налились слезами глаза бабы.

— Дело не в нем! В тебе!

— А он что сказал? — затаила дыхание.

— Кузьма тоже в тебе не уверен. Срань твою помнит, не забыл. Потому решиться ему очень трудно. У него не те убеждения и возраст, чтобы менять баб, как нательное белье. И рисковать не может. Жизнь и имя — одни на всю жизнь.

Шурка сидела, опустив голову.

— Ведь если вам вместе с Кузьмой жить, так иль иначе тебе придется видеться с Максимом.

— А я уши заткну!

— Глупая! Улыбаться надо и хохотать. Ну раз побрешет, другой — и надоест тебя разыгрывать. Ведь он за дуру тебя считает, иначе не посмел бы так шутить.

— Но почему?

— Понял тебя, раскусил. Если б я был на твоем месте, сам бы Максима разыграл. Довел бы до визга. Отучил бы мигом скалиться, на пушечный выстрел обходил бы. И внукам своим дал бы зарок не задевать меня!

— Научи! — попросила Шурка.

Яков до полуночи учил ее, приводил примеры, убеждал, объяснял. Санька то смеялась до колик в животе, то ойкала от страха, слушая брата.

— Клин клином вышибай! Это действует без промаха. Сказали тебе, что Кузьму с другой женщиной видели, сразу смейся и отвечай, мол, горжусь, что его и другие любят. Значит, у меня самый лучший мужик на свете! Посмотришь, после этого у всех пропадет желание сплетничать, вбивать клинья между вами! Или Нюрка придет. Не исключено! Скажет, что Кузьма к ней заходил. Приставал! Как на это ответишь ей?

— Скажу, коль сука не подставится, кобель не растравится! Пусть магарыч ему гонит за удовольствие, что выручил по-соседски…

— А не сорвешься? Не бросишься на Кузьму с ухватом?

— Нет, Яшка! Ты мне столько рассказал. И не слышала раньше, что люди такие подлые стали.

— Знаешь, даже у нас в стардоме среди стариков, какие не то век, последние дни доживают, случается всякое. Казалось бы, этим что нужно? Жизнь прошла, все позади. Еле душу носят. Но и они не без греха… — вздохнул Яков. — Была у нас одна… Таисия. Красивой в молодости была. Таким со старостью мириться трудно. Им все не верится, что годы молодость унесли, как украли в одночасье. Бывало, глянет на себя в зеркало и саму себя не узнает. Плачет. Что куда подевалось? Не верила, что жизнь ушла, а старость наступила до обидного быстро. Чтоб не поддаваться ей, следила за собой.