— Мой сын провел пятнадцать суток в обезьяннике.

— Прискорбно, — отвечаю ровно.

— Именно, — ледяным тоном замечает он. — Сейчас его автомобиль

находится на штрафстоянке. Его задержали, когда он пытался покинуть

город. Задержали за оскорбление сотрудника полиции.

Молчу, давая понять, что мне эта информация не интересна.

Его недоделанный сын пуляет в меня ледяные насмешливые взгляды, которые мне до одного места.

— Признаюсь, недооценил, — продолжает бизнесмен. — уровень

проблемы, иначе действовал бы активнее, — делает паузу, намекая на то, что при желании мог бы размазать меня по стенке, но слишком поздно

спохватился.

Как знать. Город у нас небольшой, и не он один крестил детей прокурора.

Чернышов, например, умудрился внука губера покрестить. Кажется, своему

бывшему зятю я должен золотую корову, не меньше.

— Мы все понимаем, к чему идет дело. Завтра начинается весенне-летний

призыв, я так понимаю, моему сыну уже подобрали войсковую часть?

Сдержать усмешку не выходит.

Не то слово, твою мать. В том, что он получит свою повестку в ближайшие

двадцать четыре часа, могут даже не сомневаться, и получит он ее, даже

сидя в туалете. Глеб Стрельцов самый упертый черт из всех, что я

встречал. И то, что его погоны все еще при нем, следствие того, что

старший Касьянов и правда поздно спохватился. Очевидно, мужик не

предполагал, что в этом городе связи есть не только у него. Даже его

попытка показательно вытряхнуть меня из моего кресла ни хрена не

удалась, я только еще глубже в него засел, потому что Повелецкая тоже

бывает упрямой, особенно если ее разозлить.

— Не моя компетенция, — говорю ему.

— Давайте не будем усугублять эту… конфронтацию, — предлагает. — У

меня хватает дел. Я не требую восстановить его в университете. Но армия

сейчас в наши планы не входит. Предлагаю… разойтись миром. Грязь она,

— смотрит с намеком. — бывает так прилипнет, не отмоешься.

В злости сжимаю зубы.

— Я грязи не боюсь, — сообщаю гребаный факт своей жизни. — Диагноз не

смертельный.

Усмехнувшись, цокает языком.

— Упрямый значит, молокосос.

А вот это уже другой разговор. Я может и молокосос, да только это не

навсегда. Все течет, все, твою мать, меняется.

— Если у вас все… — складываю на груди руки.

Откинув голову, пилит меня взглядом, но вместо прощальных слов

лицезрею его затылок. Развернувшись, направляется к двери. Его сыну

молчаливо велю валить следом, точно зная, что встретимся мы не скоро, если вообще встретимся. Засунув в карманы руки, тот сверкает глазами, обещая:

— Не прощаюсь.

— Вон пошел, — тычу подбородком на дверь. — Захочешь мне жизнь

испортить, я тебе голову в жопу засуну так, что не достанешь.

— Посмотрим, кто кому засунет, — усмехается, но в отличии от меня, в

своих словах он не до конца уверен.

Чтобы до меня допрыгнуть, ему понадобится что-то большее, чем

отцовские бабки. В отличии от него, я с восемнадцати лет шел к тому, что

имею.

Сжав зубы, уходит, хлопнув дверью.

Даю себе две минуты на то, чтобы ничего вокруг не покалечить, но к

собственному удивлению, желание исчезает так же быстро, как появилось.

В форточку задувает теплый уличный воздух, и я вспоминаю о том, что мне

давно пора уходить.

— Я сегодня не вернусь, — ставлю в известность секретарей, проходя

через приемную.