|
Рэйф нахмурился.
– И что? – То, что ты опять уедешь в город, а я останусь здесь одна. «Ну вот, – подумала она, – я сказала это». – Я остался бы дома, если бы было зачем, – хрипло проговорил Рэйф. Он желал ее, но поклялся не прикасаться к ней, пока она сама не придет к нему с желанием и готовностью быть его женой. Кэтлин сглотнула слезы. Она хотела его, но не могла в этом признаться вслух! А что, если она согласится пойти с ним в постель, а потом не выдержит этого? – Рэйф… дай мне немного времени. – Бери его, сколько тебе нужно, – гневно нахмурившись, он встал из-за стола и пошел к себе в комнату. Несколько минут спустя он появился снова, дьявольски привлекательный в своих черных брюках и темно-красной рубашке. – Не жди меня, – желчно произнес он. Спустя пять часов, которые тянулись так долго, будто время остановилось, после того, как Кэтлин убрала со стола, помыла и вытерла посуду, вымыла пол на кухне, она разожгла камин, взяла книгу и попыталась читать, но не смогла понять ни слова и отбросила книгу в сторону. Она горестно смотрела на огонь. Танцующие языки пламени загипнотизировали и усыпили ее. Как всегда, Рэйф вошел в ее сны со всей силой своей притягательности и озорной улыбкой. Но на этот раз сон превратился в кошмар. Она видела уже не одного, а множество индейцев в боевой раскраске. Они скакали по ранчо, убивая отца, Лютера, ковбоев, поджигая дом и услышала, как кто-то зовет ее, как чьи-то руки трясут ее… – Кэтлин! Черт возьми, Кэти, проснись! Вернувшись, Рэйф увидел слезы на ее щеках, услышал горестные стоны и теперь обеспокоенно тряс ее за плечи. Ее веки задрожали, приоткрылись, он обнял ее. – Все хорошо, – прошептал он, опускаясь на пол у камина и прижимая ее к себе. – Все хорошо. Он гладил ее волосы, его дыхание щекотало ее щеку – такое нежное, теплое, чуть пахнущее бренди. Кэтлин прижалась к нему, благодарная за то, что он крепко обнимал ее своими сильными руками, успокаивал прикосновениями и голосом, низким и хриплым, заверяя в том, что бояться больше нечего. – Мне приснился кошмар, – произнесла Кэтлин, – тот день, когда убили отца… Сама того не замечая, она замерла в его объятиях. Рэйф почувствовал, что тело ее напряглось и каким-то образом отдалилось. Он снова прочел обвинение в ее глазах. Он почти слышал, как она презрительно произнесла про себя слово «индеец». – Теперь все нормально? – холодно спросил он. Кэтлин кивнула, не в силах отвести глаз, что попали в плен его взгляда. Она почувствовала глубокую боль в его глазах, невысказанную горечь в прикосновениях рук, все еще обнимавших ее. – До каких пор ты будешь винить меня в том, что случилось с твоим отцом? – отрывисто спросил он. – Когда ты перестанешь ненавидеть меня за то, что я индеец, и себя за то, что вышла за меня замуж? – Рэйф… – Я не дикарь, Кэтлин. Я никого никогда не убивал. Я не дикарь, – повторил он, не сводя с нее горящих черных глаз. – Если бы я был дикарем, то сейчас ты уже была бы женщиной, и… о, Боже, – пробормотал он, – наверное, я все-таки дикарь… Рэйф приблизился к Кэтлин, и они слились в поцелуе, сильном до сладкой боли. Его язык требовательно заскользил по ее нижней губе, ища вход в томительную неизвестность за ней… Кэтлин не сопротивлялась. Она обняла его шею, приоткрыла губы, впуская его язык, отвечая на поцелуй. |
