И Мария Петровна вышла из дому.

И вот он путь до Краснодона. Метель совсем дорогу занесла, и никто по ней, кроме Мария Петровны, не шёл. Немцы отступали по другим дорогам, а этот путь никому был не нужен.

Видела Мария Петровна бескрайнее, заснеженное поле, на котором цвета изменялись от светло-серого, до тёмно-серого оттенков, а в небесах с тяжёлым и величественным гулом, на огромной многокилометровой протяжности двигалась страна снеговых туч. Навстречу Марии Петровне неслась позёмка, иногда, стремительно вращающимися вихрями окружала её…

И где теперь в этом мире, который казался уже навеки мёртвым, был Большой Суходол, где Краснодон? Куда идти, когда со всех сторон это поле?.. Но вот впереди торчит из снега, дрожа голыми чёрными ветвями куст, и казалось Марии Петровне, что узнаёт она этот куст — видела его, когда раньше ходила в Краснодон. Стало быть, она на верном пути.

Но как же тяжело продираться сквозь снежные заносы! Ноги вязнут, и снег подбирается к ногам, жжёт ступни; ноги устали, тяжело ими двигать, а путь ещё долгий-долгий. Воет ветер ледяной, шепчет: «…приляг, отдохни, а я тебя укрою тёплым снежным покрывалом, и будешь ты спать долго-долго, сладким будет твой сон, и никто тебя не разбудит, никто не найдёт…»

— Сыночек, — шепнула растрескавшимися, ссохшимися от сильного холода губами Мария Петровна, и продолжила свой путь.

Вон он — следующий кустик, на холме виднеется, до него бы дойти. А вон и террикон виден: далеко-далеко до него, ни один час пути по этому снежному бездорожью, но это ведь уже Краснодонский террикон…

Дошла Мария Петровна до тюрьмы, и отдала дежурному полицаю передачу для сына. А потом пошла назад, в Большой Суходол, и этот путь был таким же тяжёлым, — снег уже занёс её утренние следы.

А следующим утром в Краснодон отправилась Витина сестра Наташа; и в дороге она испытала такие же как и мать муки. Так и ходили они теперь каждый день: то мать, то дочь.

И так казалось, что за несколько этих дней Мария Петровна постарела на многие годы. И даже полицай, который принимал передачу, заметил это, и сказал:

— Твой сын Петров?

— Да.

— Ну ты, мать, постарела, а сынуля твой ещё больше постарел. Сейчас совсем как старик.

Полицай говорил это безучастным голосом, восседая за столом, в служебном помещении и поедая большой ложкой жирную кашу. После каждого слова, он громко чавкал.

— Можно ли мне видеть своего сына? — тихо спросила Мария Петровна.

— Нет, нельзя не положено, — покачал головой полицай, и усмехнувшись, добавил. — Тем более, что он тебя не увидит.

Мария Петровна не захотела понимать полицая, и только потом узнала, что в этот день её сыну выкололи глаза.

В тюрьме посёлка Краснодона заключённых даже не стали делить на мужскую и женские половину, а всех затолкали в одну камеру.

И Лида Андросова, которую втолкнули в эту камеру, не сразу смогла различить тех, кто там находился. Но вот её глаза привыкли к тусклому освещению, и она увидела всех своих поселковых друзей и подруг по «Молодой гвардии»; слёзы навернулись на её глаза, она хотела сказать всем им что-нибудь доброе и светлое, но она видела следы истязания на их лицах, и невысказанные слова застывали в её груди; она смогла только прошептать:

— Милые мои…

И тут увидела Колю Сумского, который лежал в углу, рядом с Володей Ждановым, разодранная одежда которого, также как и Колина одежда вся была пропитана кровью. Но на Колином лице была ещё и повязка. Эта грязная повязка скрывала то место, где должен был быть его глаз, и из-под этой тёмной, влажной повязки медленно сочилась кровь.

И Лида догадалась, что у её милого нет больше глаза.