Но, когда Анна Васильевна вернулась домой, то увидела, что Шура стоит возле крыльца.

— Что же ты не ушла? — спросила Анна Васильевна.

— Я домой заходила, — печальным голосом говорила Шура. — А незадолго до меня побывали там полицаи: всё вверх дном перевернули. На мать орали, сказали, если не найдётся — арестуют её, будут мучить. В общем, я должна идти в тюрьму.

— Да что ты, Шура! Ведь они уже не выпустят тебя!

— И родителей моих не выпустят. А у мамы моей очень слабое здоровье — она не выдержит издевательств. Как же я смогу жить дальше, зная, что вместо меня погибла моя мама?.. К тому же в тюрьме мои ученики, и Майя… Я воспитывала их, мы духовно связаны, и мы должны быть вместе до самого конца. И, пожалуйста, не отговаривайте меня, Анна Васильевна. Я уже всё твёрдо решила. Соберите, пожалуйста, передачу для Майи — я ей отнесу.

И Анна Васильевна не стала отговаривать Шуру, но быстро собрала в узелок покушать, и отдала ей.

Шура Дубровина отправилась в тюрьму, а мама Майи Пегливановой осталась стоять на крыльце. Слёзы застилали глаза Анны Васильевны, и она почти ничего не видела, да и нечего было видеть. Маленький январский день прошёл, и сгущались, давя землю, сумерки.

Мария Петровна Петрова лишилась в сентябре своего мужа Владимира. Сначала не хотела верить; а потом всё же приняла в себя эту страшную, мученическую кончину. И вспоминала его как мученика, — теперь казалось ей, что Володя всегда предчувствовал, что уготованы ему и муки, и страшная казнь — живым быть закопанным в землю…

Но оставались у Марии Петровны дети: дочь Наташа, и сын Витя. А как волновалась за них во все эти месяцы оккупации Мария Петровна, как берегла! Но сына, Витеньку, не уберегла — арестовали его в тёмный, январский день полицаи.

И всё это весьма похоже было на то, что было в августе, при аресте Владимира. Тогда играл на гитаре проникновенно, так что и слёзы из глаз лились супруг, теперь с такой же духовностью играл её сын. Мать и дочь Наташа сидели и слушали эту игру, не чувствуя не времени, ни пространства. А за окнами, в чернеющих леденистых сумерках выл ветер; оттуда, из глубин этого обжигающе-морозного пространства приближались посланцы смерти, и вот уже застучали в дверь, и заполнили своими грубыми голосами горницу.

Мария Петровна заголосила было, но сын посмотрел на неё так ласково, будто бы колыбельную спел, и успокоилась Мария Петровна, не голосила боле; понимала: свершается то, что должно свершиться.

Вите Петрову связали руки, и на крепкой верёвке повели рядом лошадью, на которой сидел дюжий полицай.

— Куда ж вы его? — спросила Мария Петровна.

— В Краснодон! — гаркнул по старой привычке полицай (вообще-то, им было указано называть Краснодон старым именем — Сорокино).

А до города Краснодона от посёлка Краснодон было более десяти километров по прямой…

В ту ночь Мария Петровна почти не плакала, но и не спала она совершенно. Страшным пламенем сияли её очи.

Вот, судя по часам, наступило утро. Но на улице по-прежнему было очень темно, и всё выл этот заунывный ветер, и всё неслась по скованному льдом снеговому пласту позёмка.

Мария Петровна приготовила завтрак, завернула его в узелок, и собралась уже выходить, как к ней бросилась Наташа. Девушка плакала, и спрашивала:

— Куда же вы, маменька, в такой час собрались?

И Мария Петровна отвечала ей:

— Иду к сыночку своему, Витеньке, в Краснодон. Покушать ему отнесу…

— Мама, дорога очень тяжёлая! Я с тобой пойду! — воскликнула Наташа.

— Нет, доченька. Ты дома оставайся, сил побереги, потому как завтра у меня сил уже не будет, а пойдёшь вместо меня ты.