Там стояли его друзья: Витя Петров и Володя Розогин. И Витя Петров спросил с дружеской, мягкой иронией:

— А ведь признайся: Уля тебе небезразлична?

— Да что ты! — быстро проговорил Анатолий. — Разве же можно о таком говорить? Да, да — лучше и вовсе не возвращаться к этой теме в наших разговорах. А Ульяна, конечно, замечательная девушка, но всё то, о чём вы здесь так недвусмысленно намекаете — это всё такие глупости, на которые совершенно незачем тратить свои слова, а уж тем более — чувства и дела.

— Вот как? — переспросил со всё той же мягко-ироничной улыбкой Витя Петров.

— Да. Надо думать только о науках, учении, ну и уж конечно, в данный период истории — о защите Отечества. А всякие такие мысли — ещё раз говорю — это всё романтические глупости…

Так говорил, часто моргая своими очень романтическими глазами Анатолий Попов. И только самые близкие друзья знали, что под этой его внешним скептицизмом скрывается очень тонко организованная, романтичная натура. В большое поэтическое волнение приводил Анатолия вид восхода солнца, когда юноша стоял на берегу Донца.

Анатолий писал стихи, но показывал их только своему другу детства Славе Татарину, который и являлся его главным литературным критиком. Ну а всякая несправедливость, любое унижение чужого достоинства больно задевало Анатолия. И, наверное, он даже и сам себе не решался признаться в том, какое у него на самом деле влюбчивое сердце…

И вот теперь он начал сосредоточенным и намеренно сухим голосом говорить о тех новостям, которые доносились с фронтов, и выказывать своё суждение, относительно этих новостей.

А в его воспоминания приходил первый день войны.

В воскресенье 22 июня 1941 года Анатолий вместе со своими родителями и младшей сестрой Люсей расположились на веранде их дома. Анатолий занимался починкой табурета. И тогда с соседнего участка зазвучала песня. То Уля пела. Она часто так, когда работала на грядках, пела. А голос у неё был такой замечательный — сильный, красивый, проникновенный. В общем — заслушаешься.

И, когда она только начала петь, Анатолий выронил табурет. Смущенно засопел, поднял его… а голос Громовой всё выше взметался в воздухе и… Толя опять выронил табурет. Тогда его отец сказал:

— Ну вот, какое впечатление Улин голос на нашего сына производит…

За месяц до оккупации Краснодона ученики класса, в котором учились Анатолий Попов и Ульяна Громова получили аттестаты зрелости.

Наконец, стало возможным осуществление давней мечты!

Анатолия и его товарищей взяли в армию.

Их, совсем молодых ребят, собрали, усадили в грузовик, и повезли по степи на сборный пункт, где им должны были выдать оружие и военную экипировку.

Фронт уже близко подошёл к Краснодону, и со всех сторон доносился грохот от разрывающихся снарядов; и сливающаяся в единую, то нарастающую, то немного утихающую стихию — канонада от ружейной, автоматной и пулемётной стрельбы. В небе часто проносились самолёты, и хотя ребята уже хорошо научились различать звуки двигателей Советских и вражьих самолётов — теперь они не могли определить, каких самолётов там кружит больше, так как всё это сливалось в напряжённый, грозящий смертью грохочущий фон.

И вдруг грузовик, в котором они ехали, резко остановился. Кое-кто из ребят попрыгал из кузова — думали, что начался обстрел. Но, оказывается, дорогу перегородил мотоцикл, из коляски которого выпрыгнул советский офицер, и крикнул тому военному, который сопровождал ребят до сборного пункта:

— Дорогу немцы перерезали!.. Ребята пусть по домам расходятся, а грузовик понадобиться: наших раненных из-под обстрела вынести!

И тогда военный закричал зычным голосом:

— Слушай мою команду.