И Витя спросил у Лукьянченко:

— А на сегодня никаких поджогов у вас не назначено?

— Не-а, — помотал головой Лукьянченко, с выражением самого искреннего сожаления от того, что вот действительно ничего им сегодня не доведётся поджечь.

— Ладно. Тогда давай спать. Завтра ты мне всё доскажешь.

Витькина кровать была слишком узкой, чтобы разместиться на ней вдвоём; и поэтому он гостеприимно предложил Третьякевичу лечь именно на эту кровать, а себе постелил на полу.

Но Витя Третьякевич не мог сразу заснуть, а всё ворочался с боку на бок. Жажда подпольной деятельности так и бурлила в нём; а в комнате Лукьянченко ему казалось слишком душно; хотелось улечься прямо под звёздами.

И вот Третьякевич тихонько позвал:

— Витька, ты ещё не спишь?

— Вроде — нет, — раздался сонный голос Лукьянченко, затем он прошептал задумчиво. — А, впрочем, может твой голос мне снится, и тогда я действительно сплю.

— Нет, не снится тебе мой голос. Я вот просто думаю: ведь не Тюлениным единым…

— Чего?

— Я просто знаю, что в Краснодоне живёт ещё много хороших ребят и девчат, которые не смогут так вот просто сидеть и терпеть новую власть. И хотел сразу спросить: а тебе неизвестно что-нибудь о действии других групп?

— Нет… ничего не известно… хотя кое-что слышал…

— Где слышал? Что именно? — встрепенулся в темноте Третьякевич.

— Да, в общем-то ничего определённого. Так… Люди говорят, что вот, вроде бы, видели листовки, призывающие к борьбе с немцами и их прихвостнями. Но эти листовки были написаны не нашей группой.

Проговорив это, Лукьянченко протяжно зевнул.

— Ну ладно, давай спать. Ведь, как известно, утро вечера мудренее, — смилостивился над ним Витя Третьякевич.

Глава 12

Первомайка

Если бы Витя Третьякевич, стоя на вытянутой холме, по которому проходило шоссе ведущее из Ворошиловграда, решил спуститься не в сторону Краснодона, а в противоположную ему сторону, то он попал бы в посёлок Первомайский.

В общем-то, этот посёлок официально считался частью Краснодона, и действительно им являлся, но всё же отделён был от основного города уже упомянутым протяжным холмом. Многие дома в этом Краснодонском районе, который жители называли просто Первомайкой, были старейшими домами в городе. Их построили казаки, которые селились здесь, когда ещё не было никакого города Краснодона, а был шахтёрский посёлок Сорокино, и лепившиеся вокруг него маленькие хуторки.

Эти старые казаки обосновывались здесь надолго, и дома свои строили на славу, на многие десятилетия, а может — и на века. Они строились так основательно потому, что знали, что в этих домах предстоит жить и их детям, а каких-либо переездов не предвидеться.

Здесь много было таких чистых, светлых, больших, но одноэтажных домов, окружённых пышными садами, в которых росли уже вполне солидные вишнёвые, яблоневые и грушевые деревья.

В летнюю пору приятно было вдыхать жаркий, насыщенный запахом спелых, сочных плодов воздух.

Но летом 42 года в этот переполненный ароматами и щедрым солнечным сиянием воздух вплелась ещё и вонь от выхлопных газов многочисленной, проезжавший по близкому шоссе военной техники; а голоса всё чаще звучали тревожные. Люди обсуждали возможность оккупации города. Кто-то воспринимал такую возможность с ужасом; кто-то не верил в это, ну а кое-кто с тайной надеждой поджидал захватчиков, чтобы устроиться при них со всеми возможными удобствами.

Конечно, как и во всём остальном Краснодоне, как и во всей огромной Советской стране много было в Первомайке таких молодых людей, которые, несмотря на свой чрезвычайно юный возраст ходили в военкомат, прося, а иногда и требуя, чтобы их взяли на фронт, но каждый раз к величайшему своему сожалению, получали от ворот поворот.