Из-под грязного одеяла, которое дыбилось в углу, не раздалось ни единого звука. Но оттуда глядел злой мальчишечий глаз.

Глава семейства, тряся казачку за подбородок, ревел:

— А с Васьком у меня особый разговор будет! Ведь я ему тоже подарочков принес!

Старший Соликовский оттолкнул казачку и тут же, сжав свой огромный, поросший чёрным волосом кулак, ударил её в подбородок. Казачка взвизгнула, повалилась на пол, но затем приподнялась на дрожащих локтях и, сплёвывая кровь, завизжала:

— Понапрасну бьёшь!

— Молчи! Молчи! — заорал Соликовский, и с силой ударил её своей одетой в тяжёлый и вонючий, грязный сапог ногой в бок.

Казачка закричала, но после следующего удара уже примолкла. Теперь она часто сплёвывала кровь, и тяжело дышала. Вместе с её болезненным дыханием вырывались слова:

— Ну, Васька, ну скажи же папаше правду… ведь не водила… не водила никого…

И тогда одеяло взвилось, и из-под него выскочил мальчишка, одетый в какую-то дрянь. Был он очень высок, и широк в кости; грубое его лицо выражало глубокую, совсем недетскую злобу. Страшно было глядеть на его совершенно безумные глаза…

Мальчишка остановился посреди комнатушки, и проговорил:

— Водила она.

— Сколько?! — глядя на распластавшуюся на полу казачку, проорал старший Соликовский.

— Пятерых! — злобно рявкнул Васька.

— А-а, ну вот тебе! И р-раз! И два!! И…

Старший Соликовский пять раз ударил ногой свою жёнушку, после чего та, уже неспособная хотя бы пошевелиться, кашляя кровью, осталась лежать возле стены.

Соликовский прорычал:

— А ну, Васька, поди сюда.

Мальчишка подошёл, и отец заорал на него:

— Ты что ж это мамашу свою предаёшь?!

Васька ответил угрюмо:

— Она того заслужила.

— А-а, ну так ты тоже кое-чего заслужил!

И отец начал бить Ваську Соликовского кулаками по лицу. Мальчишка пытался загородить лицо руками, но отец отводил его руки, и снова бил Ваську по лицу. Наконец он сбил мальчишку с ног, и тот повалился рядом со своей мамашей.

Отец схватил его за шкирку и, сотрясая, и, нанося новые частые удары, потащил к двери.

— Да что вы… да что вы! — заорал вдруг Васька.

Но отец уже распахнул дверь, и выкинул его во двор, под холодный осенний дождь. Заорал ему вслед:

— Вот помокни, да помёрзни там! Ишь какой — мамашу свою выдавать вздумал! Я ж тебя совсем забью, гад ты такой!

Ни разу в последующие годы Василий Соликовский так и не понял, что именно та дождливая, холодная ночь и была самой главной в его жизни.

Конечно, и всё предшествующее той ночи имело значение, — и противоестественное его существование в этой мазанке, рядом с существами, которых можно было назвать как угодно, но только не родителями; и побои; и голод, и то, что он не знал ни ласковых слов, ни материнского тепла…

Но всё же именно в ту ночь Василий Соликовский вступил на путь своей духовной гибели.

Он, вытирая разбитое лицо, и сплёвывая кровь, забрался под телегу, неподалёку от мазанки. Под телегой тоже было грязно и холодно. Васёк ругался теми словами, которые часто слышал от своих мамаши и папаши…

И тут он услышал попискивание. Оглянулся, и увидел, что это маленькая собачка, с примостившимися к её боку щенятами, лежит на сухом месте возле колеса. Васёк увидел её умильные, и совсем человеческие глаза, которые смотрели на него с такой тёплой проникновенностью, которую он никогда не видел у своих родителей.

Ясно было, что собачка голодна. Она помахивала своим хвостиком, и издавала такие попискивания, словно бы просила: «Дай покушать мне, и моим деткам.