И по какому-то затаённому чувству в глазах, Витя Петров понял, что его отец уже и раньше знал, что за ним придут; и он был готов и к аресту, и к тем мукам, нравственным и физическим, которые должны были последовать после ареста.

И Владимир Петров сказал, обращаясь к супруге своей:

— Ну чего уж там, открывай. Всё равно, дверь выломают.

И Витина мама, безропотно, потому что она ещё не понимала, что это значило, бросилась открывать.

Громко хлопнула дверь, и вот уже целый сонм адских голосов нахлынул:

— Чего не открываешь?! А?!.. Я тебя… — и брань, сразу дающая знать, кто это заявился в дом к Петровым.

А вот и они: полицаи: пьяные, с тупыми, перекошенными мордами — ворвались, дыша спиртным перегаром, в ту комнату, где за минуту до этого звучала небесная музыка.

И они увидели Витю Петрова, который с сияющим, одухотворённым лицом, с которого можно было писать икону, смотрел на своего отца. И это одухотворённое лицо раздражило полицаев, потому что увидели они в нём такое, чего в них самих не было; и они зашипели на Витю, но юноша не обращал внимания на их шипение, а с безмерной, сыновей любовью смотрел на своего отца…

— Верёвку давай! — заорал полицай.

Мать закрыла лицо руками и заплакала; а сестра Наташа произнесла:

— Ну вот — ещё чего не хватало, чтобы я несла верёвку, своего отца вязать…

Витя Петров ничего не говорил, он просто смотрел сияющими очами на своего отца.

Полицаи начали страшно ругаться; а один так и вовсе взбесился, и сильно ударил ногой по гитаре; та, перевернувшись в воздухе, ударилась об стену, и издала такой стон, будто это было живое существо.

А полицай заголосил таким дурным голосом, будто у него вот-вот начнётся истерика:

— Я чего сказал?! Верёвку давай! Ты чего, не поняла?! Верёвку давай неси!!.. Зашибу сейчас! Ты чего?! Чего уставилась?! Верёвку, я сказал!! Чего встала?! Ты!! Верёвку!..

И Владимир сказал всё тем же безмерно спокойным голосом богатыря:

— Что ж, пускай вяжут. Это их дело. Дайте им верёвку…

Вскоре руки Владимира Петровы были связаны за спиной; и узлы затянули так туго, что запястья налились кровью, а жилы вздулись. Но Владимир Петров ничем не выдавал боли, он знал, что его ждут гораздо более тяжёлые испытания.

Отца увели, и с тех пор, а прошло уже более месяца, ни Витя, ни кто-либо из родных его не видел.

Но они знали, что Владимир Петров содержится в Краснодонской тюрьме. Вместе с ним сидели там и другие люди, схваченные по подозрению в том, что они оставлены для подпольной работы, или же заподозренные в связи с партизанами.

И Витя знал, что его отца взяли именно по этим обвинениям. Знал, что, помимо допросов, ему, как специалисту и вообще — человеку знающему, предлагали постоянное сотрудничество в фашистами; и Витя не сомневался, каков был ответ его отца.

Но всё же, несмотря на то, что Витя был уверен в том, что его отец ни за что не станет сотрудничать с фашистами, он верил и в то, что враги не посмеют сделать ему ничего плохого. Это была такая простая, такая по-детски наивная и светлая уверенность: они не могли ему сделать плохого, просто потому, что он, Владимир Петров — замечательный, и даже самый лучший человек на всём белом свете!

Петровы ходили из Большого Суходола в Краснодон: то сестра Наташа, но мама, Мария Павловна, но чаще всех — сам Витя. Они носили в тюрьму передачи: самые лучшие харчи из их скудного домашнего рациона. Передачи принимали, но разговоры с заключенными были категорически запрещены; даже и издали недозволительно было на них глядеть.

Но в тот сумрачный сентябрьский день, Витя Петров решил во чтобы то ни стало узнать про своего отца.

Дело в том, что прошлой ночью он проснулся с чувством страшной тревоги.