После Мафрака она стала подчиняться Франсису, не пытаясь понять его. Уступила его приказу она и на этот раз, но была очень недовольна. Около четверти девятого Коплан закурил сигарету и, сев напротив Клодин, начал объяснять ей обстановку.

— Слушай меня очень внимательно, — сказал он ей с необычной для него серьезностью. — Этот день станет поворотным в нашей жизни, и многое будет зависеть от тебя.

Это вступление усилило тревожные предчувствия, которые владели Клодин с самого пробуждения. Коплан продолжал:

— Начиная с приезда в Багдад я не мог сделать ни шагу, чтобы за мной по пятам не ходил «хвост». Полагаю, тебя это не особо удивляет, коль скоро в Дамаске Халати поручил тебе следить, куда я хожу. Правда?

Он смотрел ей прямо в глаза взглядом ни добрым, ни злым, но проникавшим до глубины души.

— Правда, — просто призналась она.

— Когда мы вернулись из Мафрака, — сказал он, — Халати прислал ко мне Якобсена, чтобы заставить меня участвовать в ликвидации, которую вполне мог бы поручить одному из своих громил. Отличный способ проверить мою верность и заодно предостеречь от возможных попыток предать его. И в это время Халати получил возможность расспросить тебя. Поскольку все говорит в мою пользу, он посылает меня к Гарибьяну, а тот, не менее подозрительный, чем он, устанавливает за мной постоянную слежку. Отметь, что на его месте я поступил бы так же.

Он сделал затяжку, медленно выпустил дым, пока Клодин ждала продолжения со смесью страха и надежды.

— Сегодня, — снова заговорил Коплан тем же сдержанным тоном, — мне нужно передать в посольство Франции письмо. Гарибьян об этом знать не должен. Ни в коем случае, слышишь?

Клодин кивнула.

— Я отдам его тебе, — продолжил Франсис. — Ты отнесешь его сегодня утром. Отдашь его в руки военного атташе.

Это было сказано со спокойной властностью, без угрозы, но очень убедительно.

Не дожидаясь ее ответа, Коплан добавил:

— Мы расстанемся на весь день. Сегодня вечером, точнее, в двадцать тридцать, ты нанесешь визит нашему другу Гарибьяну. Он будет тебя ждать... Ты должна любым способом помешать ему выйти из кабинета до девяти часов.

Его голос стал резче, в серых глазах появился металлический блеск. Клодин со сжавшимся сердцем молча кивнула.

— Когда услышишь звонок, нажмешь на кнопку, открывающую дверь. Запомни: вторая слева, под занавеской. Действуй прежде, чем Гарибьян поймет, что это не условный сигнал, даже если придется ударить его, чтобы добраться до кнопки.

Коплан отвел от нее свой повелительный взгляд, сбросил с рукава кончиками пальцев крошку пепла.

— Об остальном не волнуйся, — заключил он. — Как только у тебя появится возможность, возвращайся в «Регент-палас» и жди меня столько, сколько понадобится. Возможно, ты не увидишь меня два-три дня, но не волнуйся... Собирайся, пошли.

Через несколько минут они свернули с эр Рашид-стрит в лабиринт улочек, окружающих минарет Сок-эль-Газель, и настолько узких, что по ним не всегда могли пройти рядом два человека.

Когда, сделав широкий круг, они вышли на улочку, которая вновь вывела их на эр Рашид-стрит, Франсис ущипнул Клодин за руку и шепнул ей на ухо:

— Дальше иди одна. Иди прямо и садись в такси, как только выйдешь на проспект. Я прикрою тебя. До свиданья.

Он подтолкнул молодую женщину. Вскоре он остановился перед лавочкой, где продавались изделия из меди. Он долго разглядывал цилиндрическую кофейную мельницу, очень изящную.

Он купил мельницу, попросил ее завернуть, потом, уверенный, что дал Клодин достаточно времени, чтобы оторваться от преследователя, который теперь уже не мог ее догнать, он вернулся в отель.