На базаре – здесь его никогда не называли рынком – закованная в валенки и полушубки интернациональная торговая публика теснилась за прилавками с пестрым импортом, совершенно одинаковым от Москвы до самых до окраин. Почему-то бьют в глаза разноцветные пластмассовые снаряды всевозможных химических лимонадов. Но в крытом рынке уже полно отличного мяса, лука, чеснока, и по божеской цене, то есть примерно как у нас. Мед, сметана, творог, подсолнечное масло, развалы винограда, хурмы из Узбекистана, и тоже, в общем, доступной – прежде тут такого не водилось, разве что для знати. Ну а бананов, которых сейчас целые когтистые горы, – тех, я думаю, и первый секретарь здесь не видел.

Чистенькие приветливые и очень разумные кореянки убеждают купить в прозрачных пакетиках всякие маринованные закуски: струганная картошка-спагетти, рис, проросший белыми плетьми, лохмотья грибов, мертвенная спаржа, рубленая щука, попахивающая тиной, – я набиваю тугими мешочками карманы, готовясь к вечеринке у бизнесмена Сереги.

В инспекционных целях я взял в буфете порцию мантов в невесомой одноразовой тарелочке. Вопреки былым обычаям, не ощущалось никакой вони, и мясо не было вытеснено жеваным хлебом – только стол был заляпан, как при старых господах. Гнутых сальных вилок из дюраля тоже не осталось, их заменили белые одноразовые.

В случайном магазинчике без всякой очереди и хамства набираю копченых и полукопченых колбас, ветчины двух сортов, сыра – все вполне приличного качества. Масло тоже похоже на масло. Любопытства ради прихватываю бутылку казахстанского шампанского (недурной сидр) и разбавленного китайского пива «синцзян» с дрожжевой отрыжкой. Из ностальгических чувств беру кислого молока с вечно просившимся в бесхитростный каламбур именем «катык» (совсем жидкий), из чувств исследовательских – акдалинский водянистый йогурт в фирменной пластмассовой баночке. Рекомендованных мне акдалинских конфет не оказалось: застрял на границе вагон с бобами.

Перед моим отъездом в Акдалу дядя по телефону попросил передать самый пламенный привет Марии Игнатьевне – они дружили домами. Мария Игнатьевна с мужем переехали в Акдалинск уже на покой из совхоза «Московский», едва ли не самого передового на всю область. А «Московский» они построили сами, мобилизованные волей роковой Никиты Сергеевича Хрущева: муж работал в Министерстве сельского хозяйства, отказаться не мог – пришлось и ей, как жене декабриста, оставить научный институт и в голой степи строить школу, чтобы сделаться ее директором. Покойного мужа ее я хорошо помнил – ужасно славный был толстяк. Не дурак выпить в хорошей компании, пошутить, спеть, он принадлежал к не слишком почитаемому в героической России человеческому типу, энергичному и находчивому не в борьбе за права, а в работе – странно было видеть на его парадном пиджаке сверкающую мозаику боевых орденов и медалей: наверное, война и в самом деле только трудная работа, если такой мирный из мирных мужик мог там дослужиться от студента-ополченца до подполковника, правда, саперного.

На целине он тоже вышел из агрономов в директора, получил еще пару-тройку орденов, уже на пенсии получив квартиру в Акдалинске, был постоянно зван во всякие юбилейные президиумы и, умирая, был убежден, что оставляемого им почета и восьми тысяч на сберкнижке достанет его жене окончить жизнь в покое и достатке. И это было похоже на правду: на его похороны из «Московского» добровольно приехало два автобуса народа (он уж больше десяти лет там не работал), понавезшего всякой снеди на поминки.

В свои семьдесят девять Мария Игнатьевна вполне сохранила особое обаяние интеллигентной столичной дамы, умеющей и подоить корову, и окучить картошку, и нащепать лучины для растопки.