В свои семьдесят девять Мария Игнатьевна вполне сохранила особое обаяние интеллигентной столичной дамы, умеющей и подоить корову, и окучить картошку, и нащепать лучины для растопки. Как ни хрупко было ее материальное положение, от угощения пришлось отбиваться (готовила она классно, это я тоже запомнил). Квартплата у нее две тысячи тенге, а пенсия – две девятьсот. Но и ту задерживают. Всех пенсионеров занумеровали и, словно о мобилизации, объявляют по радио, до каких номеров дошла очередь. Но все равно давка. Многие из близлежащих районов, где положение еще хуже, любыми способами стараются прописаться в Акдале – хоть в общежитии, но поближе к кассе.

Сын по-прежнему работает врачом. Был главным, теперь поставили казаха. Со всеми приработками набирается тысяч десять – по нынешним временам терпимо. В больницу люди приходят со своими бинтами, лекарствами, бельем. Недавно в Алма-Ате (Алматы Мария Игнатьевна игнорирует не то из принципа, не то по привычке) был съезд врачей – сидели серьезные люди, практики, научные работники, – и перед ними выступила жена президента с докладом, как нужно голодать и холодать по системе голодаря и холодаря Иванова. И после этого все доктора и академики говорили уже не о медицинских проблемах, а о пользе холода и голода. До сих пор, когда привозят тяжелого пациента, в больнице пошучивают: может, его в прорубь опустить? Срочные операции все же делают бесплатно, а плановые – за деньги, две-три зарплаты. Весь инструмент износился, скальпели по второму разу хромируют – как раз на том заводе, где работает невестка Марии Игнатьевны.

На заводе из трех тысяч человек осталось шестьсот, здания посдавали под склады, под какие-то полукустарные производства: и связи распались, и дизели их устарели, и вообще овес нынче дорог – два года вообще не получали зарплаты, сидели в пальто при отключенном за неуплату отоплении, все на что-то надеялись. И наконец очередной директор, немец из местных, сумел поднять один цех (или одну линию – поршневую, что ли). Плату с бывших совхозов и нынешних акционерных обществ получают в основном натурой – зерно, мясо, птица, так что на работе кормят от пуза, и домой все уходят с кошелками (тут я понял, почему на кухне оказался полиэтиленовый мешок с десятком булочек). А зарплату платят на двадцать процентов, остальное переводят на счет – когда его распечатают и распечатают ли вообще – бог весть. Но хотя бы сыты. Когда в Алма-Ате надумали переводить поршневую в Джамбул, рабочие заточили пики и дежурили у цеха круглые сутки. Из столицы приезжали уговаривать, сулили деньги – нет, ни в какую.

Если называть демократией страх правительства перед населением, то демократия в Казахстане сделала несомненные успехи.

Русских с наиболее привлекательных мест выдавливают по обычной схеме: отдел сокращают, а через месяц набирают новых людей. А в отделе кадров сидит казашка. Внук весной окончил университет, юрфак, получил бакалавра – знания, конечно, не очень, хоть и платили по тысяче долларов в год, из кожи лезли, но ведь и у других не лучше – и полгода не мог никуда устроиться. Уже и через знакомых узнавали: нужен такой специалист. Но как посмотрят на него – сразу «не нужно». Да еще в армии не служил – не надо нам таких. Он и сам, впрочем, говорит: там же одни казахи, как я там буду работать, всегда буду последним человеком. Совсем недавно устроился в частную фирму на пять тысяч в месяц, занимается оформлением договоров.

– А в России сейчас есть антисемитизм? – По вполне понятной ассоциации поинтересовалась Мария Игнатьевна с вполне понятной осторожностью (русским почти всегда кажется, что евреи преувеличивают значение этого вопроса, а евреи с горечью ощущают, что полного понимания не встретишь даже среди самых милых людей, если дело их лично не касается) и вполне понятной надеждой услышать о чем-то приятном для своих добрых знакомых, а также снять с себя толику национальной вины.