Одна моя знакомая их называет «мешки». «Ты же сама бываешь "мешком"?» Нет, я в транспорте не езжу, только в метро. Да и то, когда никого нет.

Детей иметь не стремится, но дочь любимой женщины – разумеется, надо кормить, поить и хорошо обращаться, какой здесь может быть вопрос!

Отец после перемены документов (после исчезновения бюста) «не может его воспринимать», спросил его жену: «Тебе что, мужиков мало?» Сестра избегает называть по имени, и только мать: «Лишь бы тебе было хорошо». Если обобщить ситуацию до символа, нельзя сказать, что права лишь Доброта, а Долг совсем не прав. Не случайно, что именно с расширением сфер терпимости и плюрализма люди все чаще ощущают утрату смысла жизни, испытывают сомнения в подлинности всех привычных ценностей, что ведет к депрессиям, самоубийствам, наркомании, немотивированной преступности и т. д., и т. п. Как совместить твердую приверженность собственным ценностям с полной терпимостью к чужим и – что еще более важно и еще более сложно – как передать одновременно и твердость и мягкость детям, способным воспринимать лишь что-то простое и однозначное? – это, может быть, одна из главных проблем нашего времени – из тех проблем, которые, быть может, и вовсе не имеют решения. Но расплачиваться нужно всем вместе, а не взваливать ответственность на немногочисленные и наиболее экзотичные жертвы всеобщего релятивизма, выражающегося, в частности, еще и в размывании границ, отделяющих мужскую социальную роль от женской.

Общечеловеческие ценности… Конечно, должны быть ценности, признаваемые и русским, и американцем, и мужчиной, и женщиной, и ученым, и солдатом. Но при этом каждая социальная группа, выполняющая определенные социальные функции, должна иметь и хранить отчетливые, соответствующие ее частной роли ценности и нормы – несмотря на то что они неизбежно будут противоречить как общечеловеческим ценностям, так и друг другу. Социальное бытие трагично: уничтожить противоречие равно необходимых ценностей означало бы уничтожить жизнь. Стремление к диктату какого-то одного принципа, какого-то одного образа человека есть такое же упростительство, как и полный отказ от каких бы то ни было норм, – во имя, разумеется, свободы личности – ради чего еще стоит стараться. Но если мы хотим сохранить то восхитительное, что рождается структурной сложностью социальной жизни, мы должны сохранить и нормы. Мир норм должен быть не менее многообразным и противоречивым, чем мир социальных функций и ценностей, но многообразие форм – вовсе не бесформенность, бесструктурность: любовник должен отличаться от любовницы, папа от мамы, солдат от сиделки, а сантехник от профессора. Разумеется, я не предлагаю ради сохранения норм возродить наследственные касты – воинов, слуг, ученых: люди должны иметь возможность переходить от одной функции к другой, однако при этом они должны соответствовать необходимым для отправления этих функций исторически сложившимся нормам. Конечно, нормы и люди должны двигаться навстречу друг другу, однако нормы во много раз медленнее. Структура норм и ценностей, соответствующая структуре разделения общественного труда, являет собой культурную среду, ничуть не менее важную, чем природная среда.

Оберегать веками, тысячелетиями сложившуюся сложность общественной структуры – задача даже более трудная, чем охрана природы, ибо природа – звери, птицы и озера – существует вне нас, а общественные нормы и ценности живы лишь до тех пор, пока мы дорожим ими. «Человеческой природы», которую бы помимо нашей воли хранила сама биология, просто не существует – роли отца и матери не исключение. Можно, конечно, презирать все исторически сложившиеся «предрассудки» и мечтать о вольном мире, откуда будут изгнаны все принудительные стандарты. Но XX век преподал нам слишком уж много жесточайших уроков скромности: лучше поменьше мечтать об усовершенствовании мира, а потщательнее хранить то, что в нем уже накоплено.