|
Тут я и рванул по-поросячьи. Очнулся. Надо мной дядька в белом колпаке и халате стоит, насупленный, страшный такой, а я перед ним беспомощный, жалкий, дрожу весь дрожмя. Куда и делся тот громила, что наводил панику на целую школу, если по улице ходил, так разная мелочь с мячами, клюшками и прочими игрушками блеющим стадом разбегалась по дворам. Грозный дядька, явившийся из тьмы, и сам, как тьма, черный, вдруг шевельнул усами, ткнул в меня пальцем: -- В гипс его, сукиного сына! Будет знать, как с амбаров прыгать! -- И, снимая резиновые перчатки, тише, но все так же недовольно продолжал: -- В такие годы поломать ногу! Бедро ведь порушил, бедро! Понимаешь ли ты, что это такое?! -- обратился он ко мне и безнадежно махнул рукой: -- Драть вас надо, чтоб берегли себя!.. Я три с лишним месяца пролежал в больнице. Тяжело и долго ставил меня на ноги тот, черный и "страшный" -- доктор Иван Иванович Сабельников, и поставил, хотя в игарской больнице не было даже рентгена и вообще обилием медикаментов не могла похвалиться она в ту пору. Ругал меня Иван Иванович нещадно, и так я приучился к этому, что, когда доктор не отводил на мне душу, догадывался: он чем-то расстроен и не в духе. А когда меня выписали из больницы и я пришел прощаться с доктором, он потрепал меня по стриженой голове, боднул взглядом острых, проницательно-насмешливых глаз: -- Ну вот! Теперь голову себе сломай! -- И уже деловито: -- Костыли не выпускай еще месяцок-другой -- и в солдаты сгодишься... В солдаты я оказался годен, воевал как мог, и лишь непогода до сих пор напоминает мне ноющей болью в бедре игарскую больницу, доктора Ивана Ивановича, которого я никогда уже не мог забыть, и, приехавши после войны в Игарку, расспрашивал о нем, хотел повидать. Многие игарчане помнили его, но куда девался -- не знали. Одна женщина, работавшая в поликлинике, сообщила, будто бы ушел он на войну, тоже доктором будто бы... "Вот и затерялся след еще одного хорошего человека, -- подумал я тогда. -- Нe успел я его ничем отблагодарить, даже спасибо-то забыл сказать -- так обрадовался, что вырвался из больницы. А он, может, погиб на войне..." Но не мною сказано, что судьбы людские так извилисты, круты и запутаны, что ничего в них не угадаешь и где с кем встретишься -- даже в самых лихих фантазиях не измыслишь. Приехал я как-то на родину и решил сходить на базар, побаловать себя кедровыми орешками. А их продавали и продают здесь в любое время года. Пробую я у одной тетки орехи, а она смотрит на меня как-то слишком пристально. Орешки каленые, хрусткие, один щелкаешь, другой -- и оторваться от такого лакомства невозможно. "Пять стаканов, -- говорю, -- возьму. Давно не пробовал такой забавы!" Тетка со скорбным и, как у ореха же, коричневым лицом вдруг спокойно так заявляет: -- Бери, Витя, бери! Родных-то орешков слаще не сыщешь! Я, конечно, удивился, разговаривать с теткой давай. |
