|
Плакала небось, распуская хитрые витые узоры, на которые потратила недели, месяцы, годы. Но однажды, в миг озаренья, отчаянья ли, решилась на самое невероятное, убрала и самое лодью с центра кружева, оставив лишь по краям, в белой каемке, маленькие, легкие лодейки, -- и плывут они по обводному каналу вокруг бела-озера, плывут и никуда уплыть не могут -- заворожила их чистая вода, и весело им вместе быть -- хороводиться. Я много раз глядел на это рукотворное чудо, и всякий раз посещала меня мысль: вот бы всем нам, современным писателям, художникам, кинорежиссерам, операторам, научиться у этих кружевниц убирать все лишнее, оставляя открытой и чистой лишь мысль и красоту. И еще думается о тех старушках, что сидят зимами одиноко по одичавшим деревням, у одиноко светящегося окна, в натопленной избе и по заказу местных кружевных объединений плетут то узенькую прошвочку к постельному белью, то стеариново- желтенькую "дорожецьку" к подшторникам, то увязанные тонко меж собою, соединенные остриями звездочек "снежиноцьки", из которых однажды вынула затейница одну лишь летучую снежинку-звездочку и сотворила чудо, которому не пять тысяч рублей цена, а нет ему цены, как не бывает у чуда, у сказки, у выдумки... Строга, взыскательна, куражлива контора, заказывающая кружевной ширпотреб по деревням, цена снежинки -- двенадцать рублей за десять метров -- это если первым сортом. А если вторым -- восемь, а третий сорт идет в полцены. А где же первым-то сдашь? Работа долгая, чистая, а тут печь, тушилка для углей -- самовар-то по сию пору не забыли крестьяне, кошек по пяти на избу, -- уехал народ из деревень, побросал живность, старушки подобрали, маета с ними, с кошками-то, и кормить надо, а они свободу обрели па приволье-то, без хозяйского надзору круглый год гуляют, рожать взялись по два-три раза. Котят топить бабе непривычно, нельзя ей живность губить, ей Богом велено создавать живое, мужиков не стало, которые есть -- все увечные, нутром порченые, пьющие и жалостливые с войны -- тоже боятся животное топить, вот и шляются кошки по пустым избам, визжат, пластаются, яйца из гнезд выгребают, наловчились скворчат из скворечников когтями цеплять, ласточек по чердакам и поветям приели. У бабки Евлампии в кошачьей семье за главного кот -- Мурых, так его внучка Светланка нарекла, а бабка Мурлом его зовет. Самый это большой плут, разбойник и гуляка на селе. Так вот, Мурых имает мышь только по настроению, мори голодом -- промыслит, начни столовать -- лежит на печи либо под теплым старухиным боком и делает вид, будто никаких мышей слыхом не слышит -- "коммунизьма ему уже наступила!" -- смеется над котом сухогрудая бабка Евлампия. Котята рвут кружева, катушки укатывают, петли выдергивают да почто-то грызут когда нитки -- остервенели от безделья, видать, либо порошку химического хватили, коим поля удобряют, и не в уме от него сделались. |
