|
"Мабудь, писню сочиным?" -- говорит Толя. Я попробував. Давно щэ жылы в мэнэ дэсь услышанные або прочитанные слова: "Стэпом, стэпом..." Я слышал: "Степью, степью..." -- не то. Именно: "Стэпом, стэпом". Вот от тих слов пишло. Толя пидхватыв. Грэмыть. Но писня не получалася. Щось нэ идэ. Толя мэнэ кляв, ругав, художнэго руководытэля тэж нэ забув, бывся и однажды взяв и рэгыстр зминыв. "Стэпом, стэпом" -- як бы зараз пидрозумовав бас. Толя ж для меццо-сопрано писню начав, и нэ для кого-то там где-то, а конкрэтно -- для Павловськой. Для Людмылы. Вэлыкой пэвици з вэлыкым голосом. Вышло! Я дописував слова. Толя грэмыть, за чупрыну сэбэ смыкае, мэни за грудкы трясэть. Усих разогнав. Художний руководытэль був чоловик вздорный, але талановытый. Бильш вин нэ вопыв противу Толи, а рэпэтырував и довго рэпэтирував -- писня многоголосая, сложная, з пэрэхидамы вид плачу до аду. Толя то вмие, трагэдию и стон объеднаты, хормэйстэр усих в мыло загнав, як рысакив. Когда исполнили песню во дворце культуры, повисла мертвая тишина. Мабудь, мынуту, мабудь дви -- тыхо-тыхо було. Потим взорвалось. Висим раз повторяли тоди "Стэпом, стэпом". Я плакав. Толя плакав. Народ плакав и цилувався. Художний руководытэль рыдав, по лыцям хорыстив слезы катылысь, а воны спивалы. Коля Негода прервался, вздохнул и совсем тихо добавил: -- А Толю Пашкевича всэ едно з хору прогналы. До вулыци. В Луцк вин въихав, капэлою руководыв, але оттуда его прогоняють, мабудь, вин вже у Чэрнигови, чи дэсь?.. Ох, Толю, Толю!.. И замолк Коля Негода, и совсем грустно вусы его обвисли, вовсе глаза опечалились -- жалко друга-композитора, народ свой, землю забедованную, всех нас жалко -- и что ж из печали той, боли и жалости произрастает? Новая песня? Новое стихотворение? А сердце болит, болит. И лик поэта тих и печален. Приговор Федора Александровича Едкий на слово, колючий характером был писатель Федор Александрович Абрамов. Я как-то в совместной поездке спросил его: -- Скажи, Федор, вот когда это кончится? -- Чего? -- Вот начальник какой-нибудь, чин даже невеликий говорит часто глупости, говорит, вздор несет, мусором словесным заваливает, но глядишь на него и вдруг обнаруживаешь: рот твой распялен в улыбке, одобрительной, угодливой. -- Тебе сколько ноне исполнилось? -- Сорок восемь. -- Ну, значит, еще два года. У меня это кончилось в пятьдесят лет. -- Подумал, подумал Федор Александрович и добавил со вздохом: -- Но может и никогда не кончиться. Тут характер нужон. -- Еще подумал и еще добавил: -- Да уважение к себе хоть мало-мальское. Выстоять Я не раз бывал в тайге во время гроз и ураганных ветров, когда вся тайга, каждое деревце клонится долу. |
