|
Долго шарил я под завесой пихтача, возле покосов по-бабьи вольготно зеленой юбкой рассевшегося, отыскивая в невыбитых литовкой углах лечебную траву, повторяя, чтоб не забыть, начало деревенского наговора: "Горец, горец, почечуйный, перечный, птичий, змеиный или еще какой молодец, -- покажись мне, откройся..." Но отсияли, отцвели травки -- осень все же, попробуй без цветов и примет отыскать траву, да еще в потемках -- все жухлы, бледны. Однако в теньке среди оплывших морковников и мочалкой свитых трав я нашел все же былки бледно доцветающих стрелок змеевика и рядом его собрата -- ветвистый перечный горец, для верности пожевал и ощутил с детства не забытую, почти щавельную кислинку. За пихтачом, отоптанным колхозными коровами, на маленькой кулижке, возле утихшего муравейника сыскал и ветки зверобоя с отгоревшими восковыми цветочками. Подорожник рвал на ощупь возле речной тропы. Я парил травки в котелке, остужал навар, делал кашицу из подорожника ножиком. Мой новый товарищ смотрел на меня и рассказывал про Ленинград, воспринимая как что-то должное мои хлопоты -- верный признак того, что сам он много помогал людям. -- Война кончилась, -- как о чем-то обыденном и привычном говорил рыбак. -- Утихает горе. Люди, природа -- все-все как бы вновь и новой, какой-то неведомой добротой открываются нам... Жить бы да жить... Я промыл его руку теплым отваром, осторожно и в то же время содрогаясь от бессильного недоумения и внутри занявшегося холода, вытер капельку крови с брюшка пальца, залепил прокол величиной с иголочное ушко кашицей подорожника, завязал руку оторванным от нательной рубахи лоскутом и указал на котелок: -- Пейте! Как можно больше пейте -- это должно помочь... Он послушно пил теплый отвар, с вялой настойчивостью поел хлебца с маслом, потом разошелся в еде и прямо с кожуркой уплел пару моих, почти до хруста упекшихся в углях картошек. Я тем временем еще раз спустился к речке с котелком, вернулся с водой, и рыбак ублаженно молвил: -- Навязался вот. -- Ничего, ничего, высплюсь. Успею. Мои рябки от меня не уйдут! Рядом, бродяги! -- кивнул я на распадок. -- А мои харюзы в реке. Странно, правда? Спят вот и не знают, что мы тут наготове... -- Да, да... Я растряс сено пошире, подбил его от пихты в головах. Рыбак прилег лицом к костру, выставив завязанную руку на тепло, и быстро утих. Спал он младенчески тихо, не шевелясь, и я порой вскидывал голову, живой ли. Еще один встречный, еще одно удивление человеческой недолей, силой его, величием перед неотвратимой смертью. Привычное еще с войны, с госпиталя, непроходящее чувство вины перед обреченными угнетало меня. |
