|
Здесь он крутил цигарку и начинал пугливо хлопать себя по карманам. -- Опять спички забыл?! -- суровела Галка и доставала из кармана старой телогрейки коробок серников. -- Нa! Совсем у тебя памяти не стало! Отец прикуривал из лодочкой сложенных ладоней и, незаметно улыбаясь, косил глазом на озабоченную, хмуро насупленную девочку с неумело заплетенной косой, мокреньким носом, в стоптанных сандалиях с белесыми от воды передками. Он брал дочь на руки, усаживал на беседку и, мимоходом, незаметно выдавив из ее носа мокроту, набрасывал телогрейку на спину с остренько выступавшими лопатками. -- Поплыли, благословясь, -- роняла по-старушечьи Галка. Отец наваливался на лодку, сильно гнал ее по камешнику. Галку часто откидывало назад и роняло с беседки. -- Эко, эко! -- барахтаясь на дне лодки, выпрастывалась из телогрейки и ворчала Галка. -- Сила есть -- ума не надо! Отец в мокрых броднях ступал в лодку, поднимал Галку на беседку и, шатаясь, шел к корме, брал сначала кормовое весло, затем шест и начинал поднимать лодку вверх по реке, до острова Заячьего, от ухвостья которого шла накосо в реку песчаная игра -- отмель, и отмель эту отмечал красный бакен. И пока они хлопотали, собирались, поднимали лодку вверх по реке, вечер уже тихо спускался с гор. Он бесшумно выползал из глубоких распадков и перекрашивал весь мир, и речку, и горы в свой вечерний свет. Вечер казался Галке дедом, тихим, бородатым и молчаливым, он курил трубку за горой, и оттого небо было там красное. Он шевелил бородой, почесывался, и оттого колыхались тени скал в воде и шелестел осинник по горам. Деду было холодно в горах, и он с вершины сухой лиственницы голосом филина просил шубу. Дед кряхтел и ворочался в лесу, укладываясь спать, и выколачивал трубку о старый сухой пень, будто черный большой дятел стучал по дереву. Дед долго засыпал и успокаивался. Гасла его трубка -- и остывало небо за горой. Дед дышал ноздрями распадков -- и на реку медленно наползали легкие полосы тумана. Они качались над водой и оседали в тальниках Заячьего острова. Дед закрывал наконец-то глаза, не ворочался больше, не кряхтел -- и все кругом переставало шевелиться, стучать, и даже листья не хлопали ладошками, чтобы не беспокоить деда, потому что он, хотя и тихий дед, все же сумрачный, угрюмо молчаливый, и что у него на уме -- никто не знает. Шест железным наконечником пощелкивал о каменное дно, шумела носом лодка, толчками подаваясь встречь быстрой воде. Галка опускала руку за борт, слышала, как щекочет ее пальцы живая и теплая перед ночью вода. Кулички снимались с камней, обгоняли лодку, светясь белыми подкрылками, и стригли голосами привычную песню, которая веселила Галку: "Тити-вити, тити-вити, тити-вити. |
