|
-- Старший смены помолчал и добавил: -- Да, сэр, везде в этой стране почему-то не берут трубку, когда мы, наконец, дозваниваемся до домашнего телефона... Я взял трубку и от своего имени сказал связисту благодарность по-русски и по-английски, с помощью товарища заверил его, что расскажу всем друзьям и товарищам о том, как добросовестно умеют исполнять свои обязанности американские связисты... Я же знал, растяпа, что мои земляки просто поленились набрать номер моей квартиры, они или болтали о перестройке, или дремали в этот поздний час, может, и согласовать хотели с инстанциями, как относиться к звонку из Америки, из какого-то Вашингтона, соединять -- не соединять. Но ближнего начальства не нашлось, дальнее уже спало. И решили безответственные работники все просто -- не соединять меня с женой, сказав обычное-привычное: "Квартира не отвечает". Никто нас не слышит. Никто ни за что не отвечает. Ни у кого ни за что сердце не болит. Непонятная жизнь Жил в славной современной гостинице Роттердама, неподалеку от единственного старинного здания величествен- ного вида, уцелевшего во время войны. "Нашь корьсовет, -- не без юмора сказал мне вчера спутник, учившийся русскому языку в Москве. Между "корьсоветом" и гостиницей -- торговые ряды, где есть все, что угодно душе, телу, нюху и духу. А между ними огромная площадь с пустым уже к осени бассейном, с цветной разметкой по камню -- для празднеств, и ближе к ряду кафе, пивных баров и мелких магазинчиков -- две симпатичные скульптуры. Одна -- человек с гитарой. Старой формации у него и гитара, и сюртук, бородка, мешки под глазами, смышленый взгляд -- бард прошлого века Пард Спеенхоф, поэт-певец со смиренным лицом, совсем не похожим на наших современных мужиков-бардов с пропитыми и свирепыми мордами. Чуть поодаль скульптурка женщины, читающей книгу. Поскольку город ветреный, все заведения -- питейные, едальные и прежде всего детские -- незаметно огорожены стеклянными стенами, обвешанными цветущей зеленью. Хожу, смотрю, и мне чего-то все недостает, что-то привычное глазу здесь не присутствует, не приковывает взор. И вдруг озарение: Ленина нету -- привычной его примелькавшей- ся фигуры, то в кепке, то с голой лысиной под дождем и грязным снегом, отчего он, стандартно вытесанный или отлитый из гипса, плачет либо черными либо желтыми слезами, и за пазухой у него ведутся воробьи, на плечах сидят и марают его голуби мира... Как же так? Растут цветы, фрукты, овощи, на продажу целым караваном разложены, да так, чтобы красиво смотрелись, привлекали взгляд. Магазины, ломящиеся от товаров, пустые от покупателей и оравы горластых продавцов -- один тут, как правило, продавец со всем управляется. Где-то в высоте звучит тихая, миротворная музыка, народ никуда не торопится, не матерится и о политике не орет. |
