|
-- Однажды ночью, -- рассказывал старый сибирский капитан -- кондовые сибиряки избегают называть собственным именем дьявола и всякую нечистую силу -- с тайным, коробящим душу трепетом употребляя слово "он", -- темной осенней ночью, нарастив пять буксирных тросов, набросив стальную петлю на "него", рабочий буксир городского порта, откомандированный на эту работу, сронил "его" с постамента, сволок на середину реки. Речники передавали по цепочке с корабля на корабль, с теплохода на теплоход жуткую новость: "он" лежит вверх лицом и смотрит из воды"... Мы тоже нарвались на "него". Шли в межень с севера, груженные рудой. Вахтенный без стука ворвался в мою каюту. "Николай Андреич!.. Товарищ капитан..." -- и показывает пальцем за борт. У самого губа дрожит, глаза под лоб завело, лицо белей бумаги. "Ну, напоролись! -- мелькнуло у меня. -- Половину навигации без аварии и..." -- глянул за борт и, веришь -- нет, обмер, волос на голове вроде бы ветром подняло... Со дна реки глядит "он"! Лицо бело, скорбяще. Не лицо, прямо-таки лик. Всего, может, минуту-две и было нам видение, но памятно. Год за годом, навигация за навигацией, время стирало видение, да и забило "его" ледоходом, занесло песком, зарыло каменьями, но до самой пенсии ходил я в том месте с опаскою, на всякий случай рулил не фарватером, бережней рулил -- риску-то сесть на мель почти нету. Река здесь широкая. И вот что еще любопытно: станок-то, поселок-то ушел со своего моста. Километрах в двух от станка было здание метеостанции и три домика с теплицей. Опытный овощной совхоз называлось это. Вот туда с худого клятого места один по одному и начали перемещаться дома. Перешли и кедрачом загородились. Школьники кедрач насадили, хотя здесь отродясь никто ничего не садил, здесь только рубили, ловили, стреляли... Слышал я -- зауральское село, где сын предал отца, тоже со своего места ушло, и забытый, проклятый односельчанами мраморный памятник отцеубийце стоит, обмаранный птицами, среди дикого леса. ...В грустном фильме лукавого, в морализаторство на старости лет впавшего киномаэстро, услышал я, что так хорошо начавшийся двадцатый век испортили маньяки. Не испортили они его, испохабили совместно с нами. И стоят по всему свету многокилометровые очереди к сооружениям, напоминающим вермишельные ящики, замаливая грехи, жаждуя милости и благодати, несут люди цветы, кланяются, плачут в храмах и маршируют у монументов императорам, вождям, героям, а под слоем песка, на дне реки лежит "он", терпеливо дожидаясь, когда его раскопают. Может быть, и дождется. "Он" нетленен. Мы -- смертны. Время и впрямь сильнее нас, сильнее бед и зол земных. Пойти к Жуковскому Молодой, но уже надменный бизнесмен, у которого на брюках сзади и спереди по-иностранному писано, что он очень модный, современный и богатый человек, кривя губу, спросил меня прошлым летом в Овсянке: -- А что это, Виктор Петрович, ваши односельчане вместо того, чтобы сказать "Пойду в магазин", говорят: "Пойду к Жуковскому". |
