|
Но никогда никто не говорил, навета не давал: себе, мол, взял, унес, присвоил. -- Да он, -- рукой махнет Феня, -- еще и из дому чего-нибудь в лавку свою уташшыт, метлы, веники, дерюжку под ноги -- это уж непременно унесет. Помаргивая глубоко сидящими, стеснительными глазами, жаловался Кузьмич: -- Да я ж, для них жа, для деревенских покупателей и придержу товар: кому на похороны, кому на свадьбу. У меня завсегда на этот случай все есть, -- помолчит, отвернется и вздохнет. -- А и комиссия та же: не дай ящик тушенки, альбо колбаски деликатесной и коньячку -- не отвяжется, понапишет, магазин запрет, все как есть кишки вымотает... Сам Жуковский был человек непьющий, если уж в праздник да с гостями рюмочку замучает, и то как-то не к душе, через силу вроде бы. А жизнь шла, бежала, и до пенсии дело дошло, но еще долго и не по разу на день бегал Филипп Кузьмич в магазин -- "помочь девкам", покалякать о делах торговых, об обороте, плате -- наценках -- ух, он в этих делах знал толк, за три метра в земь видел. -- Поедет, бывалоча, на курорт, -- смеется Феня, -- отдохнет-не отдохнет, мчится в Овсянку на всех парах, а тут девки из магазина со слезами -- растрата, недочет, на базе омманули. Мы еще и чаю не попьем (так вот деликатно Феня называет свидание после долгой разлуки), а мой Кузьмич очки на нос, шшоты на стол -- и пошел считать-пересчитывать. Скоко он их, этих сикушек от тюрьмы спас -- и сказать невозможно. Ушел на пенсию Кузьмич, отрешился от торгового дола, спокинул свой магазин -- и начал расклеиваться, болеть, но все корову, поросенка, домашнюю птицу держали -- дети и внуки в городе живут, помощь им нужна, понаедут на выходные полон двор народу. Но трудно стало с сенокосом -- негде скот пасти -- все удоби, поляны, электротрассы дачами застроены. И нот отчего-то заболела корова -- лишились главного кормильца, притих двор, и сам Кузьмич слег, как оказалось, окончательно и навсегда. Среди лета, в погожий солнечный день провожали односельчане Филиппа Кузьмича Жуковского в последний путь, и невольно вспоминались мне строки одного провинциального поэта, и очень мне хотелось, чтоб их прочел не только тот новоявленный, форсистый бизнесмен, а все, кто еще способен думать о своей судьбе и конце жизни: А так ли прошли мои годы? А много ль осталось прожить? И мною ли будет народу, Когда понесут хоронить?.. За гробом сельского продавца, Филиппа Кузьмича Жуковского, шло все село. И вот уже много дней и месяцев прошло со дня его кончины, а в Овсянке все еще люди говорят: -- Пойду к Жуковскому. Манская грива В начале века, может, и позднее, на Манской гриве был пожар и огнем смахнуло с нее всякую растительность. |
