Лишь преподобный Уильям Осборн Уитворт постоянно заглядывал в уголок Морвенны. Но дело было не только в его личных предпочтениях, как прекрасно знал Джордж. Любой из них стал бы рассматривать этот союз как сделку и предмет для неуместной торговли. Но всё же лучше, когда имеются и личные симпатии. Да и в целом из всех вариантов Джордж склонялся к юному Уитворту. Во-первых, он был священником, а кто лучше подходит в мужья для дочери декана?

Во-вторых, он был вдовцом с двумя маленькими детьми, а значит, ему срочно требуется новая жена. Джордж отметил, что недавняя утрата не помешала Уитворту явиться в ярко-зеленом сюртуке и лимонно-желтых перчатках. В-третьих, ему нужны были деньги. И в-четвертых, его мать (не рискнувшая приехать в такую погоду) была из Годолфинов.

Что касается Морвенны, то она рассматривала высокого и шумного молодого священника лишь как партнера для танцев и болтовни. Ей нравились танцы и неожиданное внимание со стороны молодых людей. Но это было просто поверхностным, легкомысленным развлечением, как и вся ее жизнь в Труро в этот рождественский сезон.

Как будто ее жизнь раскололась по горизонтали — верхняя половина состояла из приятного времяпрепровождения — она вставала, ела и сопровождала Джеффри Чарльза, пробиралась по снегу в церковь святой Марии, пила чай, вышивала и играла в вист с Элизабет, а потом взбиралась по винтовой лестнице и ложилась спать в крохотной холодной комнатке на верхнем этаже. И под этим слоем жизни лежали сладкие до головокружения воспоминания о темноглазом юноше со слишком бледной кожей, о его загрубевших, но нежных руках на ее плечах, о его губах, таких же неумелых, но полных обещаний, как и ее собственные. Днем за днем, час за часом она жила воспоминаниями о том, как они встретились, чем занимались и что сказали друг другу.

Это были тревожащие мечты, ведь Морвенна знала, что у них нет будущего. Пусть Дрейк говорил чуть лучше, чем прочие, его сильный корнуольский акцент и неправильная грамматика выдавали низкое происхождение. Грубая одежда и грубый образ жизни, отсутствие образования, даже его методизм делали его неподходящей для нее парой. Морвенна знала, что ее мать и сестры, как и Элизабет, пришли бы в ужас, если бы узнали, что она всего-навсего проводит с Дрейком время, и сочли бы, что она предала их доверие, разрешив Джеффри Чарльзу дружить с таким человеком. Какое-либо развитие отношений было просто немыслимым. Она часто холодела при мысли о том, что всё раскроется. Но в глубине сердца, словно медленный поток крови смывал все препятствия, Морвенна знала, что лишь происходящее между ней и Дрейком — это настоящее. Как болезнь, как здоровье, как жизнь и как смерть. Всё остальное — лишь пустое тщеславие.

И она засыпала и просыпалась, исполняла свои обязанности и жила своей жизнью, а когда привлекательный молодой человек повел ее на тур гавота (хотя она едва знала, как танцевать), Морвенна приняла приглашение и взяла его руку с невинным и ошеломленным видом. Когда же высокий молодой человек с воротничком священника, но помимо того без единого признака святости простоял возле ее стула двадцать минут кряду и что-то бубнил про войну, погоду и образование детей, она кивала, шептала в подобающие моменты «да, разумеется» и глядела на него, как близорукий лунатик.

Новый год отпраздновали, как и надлежало, танцы продолжались до двух. Из-за погоды Джордж предложил всем желающим остаться на ночь, и все согласились. Мысль о том, чтобы выйти на завывающий восточный ветер, утопая в грязи по колено, не считая покрытых коркой льда луж, пугала даже самых храбрых. Мысль же о том, чтобы разделить с кем-то постель и спальню вызывала сладкие надежды, большая часть которых, главным образом из-за слишком большого числа гостей, так и не реализовалась.