Они вернулись в гостиную и болтали еще какое-то время. Больше всего на свете Кэролайн нужно было с кем-то поговорить, причем поговорить о Дуайте, именно этим она теперь и занималась в своей беспомощно легкомысленной манере, беспрерывно извиняясь за то, что докучает собеседнице утомительными монологами. Они опять прошли на кухню, и Демельза склонилась над очагом, открыла железную дверцу и выгребла оттуда побелевшие угли утесника. Потом Кэролайн подняла другой конец тяжелого противня, и они вдвоем засунули его в очаг. Тут прибежал Джереми, громко требуя обеда, и в конце концов Демельза убедила Кэролайн остаться.

Демельза была рада этому, потому что с тех пор как уехал Росс, питалась она в одиночестве, была она рада и шумному Джереми, поскольку он, как обычно, не переставал болтать за едой. Тем самым разговор крутился вокруг безопасных тем и развлекал Кэролайн, не привыкшую к маленьким мальчикам.

Когда обед закончился, Джереми умчался, и Кэролайн собралась уходить.

— Нет-нет, благодарю за любезность, дорогая, но дядюшка Рэй уже наверняка впал в уныние после моего долгого отсутствия. А мне еще невесть сколько добираться до дома, так что мне пора.

— Велю Гимлетту привести твою лошадь.

— Наверное, я утомила тебя всеми этими разговорами. Но знаешь, в Киллуоррене я и вовсе не могу вести себя открыто. Волноваться я могу только у себя в комнате. Если Дуайт мертв, я даже не его вдова. Я никто. Возможно, именно этого я и заслуживаю.

Демельза поцеловала ее.

— Давай будем ждать и надеяться.

Через несколько минут Кэролайн уже скакала на белом жеребце через ручей и вверх по долине. У самой кромки густого леса она обернулась и подняла руку. Демельза помахала в ответ и вошла в дом.

Бетси-Мария Мартин уже убрала со стола. Демельза прошла на кухню, чтобы проверить хлеб и получить выговор от Джейн — за то, что вытаскивает хлеб сама. Потом она вернулась в гостиную и на несколько минут села за спинет. Демельза по-прежнему брала уроки у миссис Кемп, но достигла той стадии, когда ее игра уже почти не улучшалась. Поначалу это казалось простым: она могла извлекать из спинета мелодии и вовсе не занимаясь, но по мере того как миссис Кемп давала всё более сложные мелодии для разучивания, усилия по покорению этих пьес стали сводить на нет всё удовольствие от игры. Так что теперь очень часто, когда ей требовалось отвлечься, Демельза отбрасывала новые пьесы и играла старые, но никогда не устаревавшие. Росс тоже от них не уставал. Иногда она пела.

Проблема с этими мелодиями заключалась в том, что они были слишком ностальгическими. Если теперь она ради забавы пела «Жили-были старики, и были они бедны», песенка оживляла столько забытых чувств, что чуть не вызывала слезы. Если Демельза пела «Сорвал я розу для любимой», она навевала воспоминания о Тренвит-хаусе и том первом Рождестве. И так далее. Музыка, считала Демельза, это, пожалуй, длительный процесс, прямо как жизнь, когда ты скидываешь прежнюю шкуру по мере того, как появляется новая. Но каждая мелодия, казалось, пускает корни в определенном событии или чувстве из прошлого.

А значит, придется совершить над собой усилие, выбросить из головы старое и сосредоточиться на новом. В мае миссис Кемп дала ей пьесу какого-то итальянца, а Демельза до сих пор ее не разучила. Левая рука еще не могла попасть в ноты. Вот в чем ее проблема, решила Демельза, — дело не в недостатке старательности, а в отсутствии таланта и простой способности правильно пользоваться пальцами.

За ее спиной послышались шаги, и Джейн Гимлетт объявила:

— Капитан Полдарк вернулся, мэм.

Демельза вскочила с табурета.

— Что? Где? Ты его видела?

— Одно движение, — сказал Росс, появившийся в дверях, — и хрясь! И ты уже копыта отбросила.

— Росс, дорогой, дорогой мой! — Демельза была уже в его объятьях и целовала мужа.