И опять Фонтейн проявил чрезмерную осторожность. Он не мог удержаться, чтобы не позвонить в ту ночь в полицию. Предлог был вполне благовидный. Я никогда не доверяю подобным благовидным предлогам. Насколько Питерсону известно, Фонтейн обыскал комнату Коллинза в поисках его половины завещания, но ничего не нашел. Надеюсь, вы заметили, сержант, как он мне сказал, что ничего не нашел в комнате Коллинза, когда мы приехали в особняк, чтобы задать ему кое-какие вопросы.

– Вы правы, сэр, – сказал сержант, – сразу заметил.

– Вы попусту тратите время в Аппер Неттлфоулде, сержант, – сказал Эмберли.

– Что ж, сэр, я бы не возражал против некоторых перемен, – ответил сержант, явно польщенный.

– Попробуйте? Поступить на сцену, – порекомендовал Эмберли, дав сержанту пищу для размышлений, и продолжал: – Фонтейн не мог сдержаться и начал себя выдавать. Вместо того, чтобы говорить как можно меньше и предоставить Фрейзеру совершенно запутать дело, он взялся прояснять некоторые детали. Не успев избавиться от Коллинза, он решил опровергнуть алиби лакея в ночь убийства Даусона. Это было уж слишком. До этого момента он отказывался верить, что Коллинз имеет к убийству отношение. Он также отказываются от намерений уволить его, несмотря на то, что терпеть его не мог. Но когда Коллинз был благополучно устранен с его дороги, он вдруг сообщает, что в то утро вручил ему уведомление об увольнении. Позвольте мне напомнить вам, сержант, что вы спросили меня, когда мы покидали особняк, что я обо всем этом думаю. Я сказал тогда, что обратил внимание на некоторые детали. Подтверждение тому, только что прозвучавшие слова.

Сержант не удержался и перебил его:

– Я тогда подумал: а заметили ли вы их тоже, мистер Эмберли, сэр?

– К счастью, да, – сказал Эмберли сухо. – Мне показалось, что Фонтейн понял, что загнал себя в угол. На следующий день после убийства Коллинза, то есть фактически сегодня, я утром надумал съездить в Литтлхейвен.

– Ты же говорил, что собираешься расследовать убийство, – заметила леди Мэтьюс.

– Формально так и было. Но я не хотел, чтобы Фонтейн узнал о моем местонахождении.

– Но, Фрэнк, что тебя заставило отправиться туда? – спросила Филисити.

– Моторная лодка, – ответил Эмберли. – Я не забыл о существовании моторной лодки, способной переплыть Ла-Манш. Не претендую на то, что предвидел, как она будет использована, нет. Но у меня было предчувствие, что Фонтейн, понимая, в каком опасном положении находится, может воспользоваться лодкой, чтобы сбежать, если его дела будут совсем плохи. Для этой цели лодка – превосходное средство. Приехав в Литтлхейвен, я навел справки и узнал, что лодку незадолго до этого забрали с Мортонской верфи и поставили на якорь у выхода из залива недалеко от того места, где находится бунгало Фонтейна. Как мне сказали, ее недавно отремонтировали, а когда я поплыл на лодке, чтобы посмотреть на нее, то убедился, что она готова к выходу в море. Получалось, что предположения правильны. Поэтому я нанял нашего друга-рыбака наблюдать за лодкой и в случае, если кто-то воспользуется ею, сообщить по телефону мне. Это дало бы возможность полиции связаться с французскими портами и задержать Фонтейна. Я до сих пор уверен, что Фонтейн изначально держал лодку наготове, чтобы сбежать. Поскольку Коллинз умер, у него не было ни малейшего желания причинять вред Ширли. Без завещания она ничего сделать не могла. Все убийства он совершил против своего желания. Я верю, что он говорил правду о том, что прошел через ад.