— Браво. — Голос Эммы, мягкий, музыкальный, богатый оттенками, словно палитра художника, нарушил тишину палаты. Она произнесла одно-единственное слово, и оно уже звучало, словно песня.

— Я здесь, Эмма.

— Слава богу, ты жив. — Она нащупала его руку и горячо пожала. — Сильно тебе досталось?

— Нет. По сравнению с… — Он проглотил оставшуюся часть фразы.

— По сравнению со мной. Верно?

— Эмма!

— Не надо. Не жалей меня.

— Это не жалость.

— Правда? — резко сказала она.

— Эмма, ты имеешь полное право…

— Да брось ты, Браво! — Она отвернулась. — На кого мне обратить свой гнев? Кто сделал со мной это? — Она покачала головой. — Отвратительно. Нет, хватит с меня страха, злости и жалости к самой себе.

Огромным усилием воли она заставила себя улыбнуться, и комнату словно озарил солнечный свет. Браво моментально увидел сестру такой, какой она выходила на сцену: гордо поднятая голова, светлые волосы, большие зеленые глаза и нежно очерченные яркие губы на лице с высокими тонкими скулами, так похожем на лицо их матери… Она пела, протянув руку вперед, и Браво, слыша прекрасные звуки арий Пуччини, даже не сомневался, что маэстро, сочиняя свою музыку, мечтал именно о таком ее исполнении.

— Я провела два дня в мучительном ожидании, пока ты не пришел в сознание. Мне так хотелось оказаться рядом, услышать твой голос… — Она снова взяла его за руку. — Ты рядом, Браво, и я счастлива. Мою бесконечную ночь рассек луч света. Даже в самые черные, худшие мгновения мне удавалось забыть о себе, чтобы помолиться о твоем выздоровлении, и Бог услышал мои молитвы: ты поправляешься… Браво, я хочу, чтобы ты верил, если не ради себя, то ради меня.

Верил? Верил во что? — спросил он сам себя. Отец определенно хотел о чем-то ему рассказать, о чем-то очень важном, а Браво не смог забыть, не смог простить ему… и теперь никогда уже не узнает. Он стиснул зубы. Разве умение прощать — не главная составляющая веры?

— Эмма, отец мертв, и ты… — к горлу подкатил едкий комок, и Браво не смог договорить.

Она мягко сжала теплыми ладонями его лицо, как делала в детстве, когда Браво был расстроен или перевозбужден, и прижалась своим лбом к его лбу.

— Перестань и послушай меня, — проговорила она своим мелодичным голосом, — я знаю, у Господа есть план для всех нас, но невозможно разгадать Его замысел, когда ты охвачен гневом и бесконечно жалеешь себя.

Браво почувствовал, как вздымаются со дна души и, кипя, подступают к горлу неизбывные горечь и тоска.

— Эмма, что произошло?

— Я не знаю. Если честно, я совершенно ничего не помню, — она пожала плечами. — Возможно, это и к лучшему.

— Если бы я хоть что-то вспомнил… хотя бы что-то…

— Детектив сказал, была утечка газа. Авария. Перестань об этом думать, Браво.

Но он не мог перестать думать и не мог объяснить сестре, почему.

— Помоги мне добраться до ванной, Браво, — попросила Эмма, отвлекая его от размышлений.

Когда Браво поднялся, выяснилось, что он уже лучше держится на ногах. Они добрались до ванной без происшествий. Браво видел, что Эмма неплохо справляется, несмотря на то, что с ней произошло. Неужели сестру поддерживает ее вера, глубокая, чистая, сильная, словно первый весенний ручей?

— Давай, заходи, — сказала она, втаскивая его в ванную комнату; он не успел возразить.