- Ваша мать сказала, что вы всегда покупали его в одной и той же лавке.

- Да. Она расположена на первом этаже дома, где мы живем с дочерью.

- Вы знаете продавщицу? Она вам знакома?

- Конечно. Наргиза работает там последние полгода… возможно, даже дольше.

- Почему это молоко пили только вы?

- Что вы имеете ввиду? - не поняла, нахмурившись еще сильнее.

- Ну, вы же живете вместе с дочерью. Обычно дети любят молоко, - следователь дежурно улыбнулся мне, но я не спешила отвечать ему тем же.

- Лере можно только безлактозное молоко. Его мы берем в супермаркете рядом.

- Понятно. У вас есть предположение, кто мог подкупить Наргизу и приносить ей для вас совсем другое молоко?

Конечно, у меня не имелось ни капли подобных предположений! Для меня все это и без того стало как гром среди ясного неба. Представить, что кто-то целенаправленно пытался меня отравить… такое и в кошмарном сне не приснится.

- Нет, у меня нет никаких мыслей на этот счет.

Следователь кивнул, что-то записал в свой блокнот, после чего поднялся со стула, на котором сидел, и добавил:

- Мы будем держать вас в курсе всего, что сможем узнать. Всего хорошего.

Он ушел, а я снова улеглась удобнее. В голове был самый настоящий бедлам, но я больше не могла об этом всем думать. Лера была с мамой, Тома - постоянно на связи. Я верила в то, что ни с кем из них ничего не случится. И что теперь и я сама, и мой малыш в полной безопасности.

Пусть даже и без Васнецова рядом.

Мне снова снился сон. Сначала я чувствовала толчки ребенка в животе, потом - начинались роды. Уговаривала себя проснуться, но ничего не происходило. Знала, когда именно смогу открыть глаза, и что перед этим увижу.

Кто-то положил руку на мой живот, я заметалась на постели. И вдруг… стало хорошо и спокойно. Словно наконец все мои страхи исчезли, замещаясь чувством уверенности.

Резко открыв глаза, я увидела… Рому. Он сидел рядом, положив ладонь на мой живот.

- Что ты здесь делаешь? - хрипло спросила, озираясь, как будто могла за то время, что спала, переместиться в какое-то место вне больничных стен.

- Как ты себя чувствуешь? - тихо спросил Васнецов.

Я хмыкнула и убрала его руку, чтобы сесть.

- Я чувствую себя великолепно, - соврала мрачно, и Рома, кажется, прекрасно понял явственно звучащий в словах сарказм. - Сначала проснулась и обнаружила записку. Потом мне стало плохо. Потом выяснилось, что меня хотели отравить. Как считаешь, слово «великолепно» подходит к этому? Или лучше заменить его эпитетом «превосходно»?

- Аня, мне очень жаль, что так получилось.

Ах, ему было жаль. Просто прекрасно.

- Мне тоже очень жаль, Васнецов. И зачем ты прибыл сам? Прислал бы специально обученного человека, как и грозился.

Рома растер лицо, поднялся, заложил руки в карманы брюк. А мне вдруг стало страшно, что он сейчас просто выйдет из палаты и на этом… все. Но он должен был понимать - с подобными бегствами мириться я не собираюсь. Достаточно того, что я уже пережила.

- Прости меня. Прости, за то, что ты рядом со мной страдаешь.

Я вскинула брови. Уж не знаю, что хотел получить Рома, произнося эти слова. Мое мгновенное, без запинки «хорошо, прощаю»? Или что-то, что представлял себе только он?

- Так это не работает, Васнецов, - покачала я головой. - Я думала, ты это знаешь.

Он сжал челюсти, на лице появилось такое выражение, что у меня в сердце кольнуло острой иглой.

- Ты оставил меня одну. С нашей дочерью, беременную, в опасности. Знал, что я болею, что мне плохо… и просто ушел.

- Но со мной тебе было еще хуже, - тихо сказал он.

- Это ты так решил? За меня и за всех нас?

Я невесело усмехнулась. Пожалуй, в его уходе была та закономерность, бороться с которой ни ему, ни мне было не нужно.