Полоснувшая по нутру боль прокатилась по всему телу, подступила к глазам, которые стало нестерпимо жечь. Неужели дети всерьез думали, что я могу их отдать кому-либо?

— Потом поговорим, — глухо ответил сыну и, когда дверь за бабулей и детьми захлопнулась, посмотрел с кривой усмешкой на растрепанную Ольгу:

— Кажется, дети к тебе уже не хотят.

— Мерзавец! Ты все подстроил!

— Нет, — покачал я головой. — В отличие от тебя, я переживаю за чувства своих детей. И что же ты теперь, интересно, будешь делать? — поинтересовался насмешливо, сложив на груди руки.

Взгляд Ольги заметался по комнате, и выглядела она при этом, как затравленный зверь. Видимо, даже до нее дошло, что это конец. И в ее случае — отнюдь не счастливый. Наконец она гордо заявила:

— Я ухожу!

— Не так быстро, дорогая, — жестко отрезал я, перерезая ей путь к двери. — Ты думаешь, что уйдешь так просто и безнаказанно? Нет. Хочу, чтобы ты кое-что послушала. Узнаешь эти голоса?

Я включил записанный Тамарой разговор и с отвращением наблюдал, как на лицо бывшей жены наползает паника, затем — бешеная ярость:

— Ты ничего не докажешь! — прошипела она.

— Ошибаешься, — усмехнулся я. — В этом кабинете стоят камеры. Кроме того, есть несколько надежных свидетелей всех ваших подвигов. Так что… счастливого времяпрепровождения в тюрьме… дорогая.

Часть 37. Тамара

Я сидела и листала журнал с такой скоростью, что у меня стало мельтешить перед глазами. Не видела ни одной строки, написанной на его страницах, но продолжала упорно делать вид, что увлечена чтением.

— Тамара, — тихо окликнул меня Игорь.

Я не сразу подняла на Разумовского взгляд.

— Тома!

Это воззвание прозвучало чуть громче. Я отложила журнал и повернулась к Игорю.

— Что-то случилось? — поинтересовался он мягко.

Хотелось бы мне знать, случилось ли что-то, или после того, как с Ольгой было покончено, стало можно расслабиться и больше ни о чём не думать.

— Нет. Ничего, — соврала я, поднялась с дивана и отошла к окну.

Уставилась на улицу, где ровным счетом ничего интересного не происходило. Только однообразный пейзаж, да и только.

С того момента, как я узнала, что бывшая жена Разумовского теперь нам ничем не грозит, я заметно успокоилась. Поначалу. Потом же меня стали терзать мысли, одна другой краше. И мысли эти были продиктованы в первую очередь молчанием детей.

И Адам, и Дина стали самыми послушными детьми из всех возможных, но при этом они закрылись. Превратились из близнецов, способных на самые вопиющие поступки, в двух замкнутых детей. Это пугало. Игорь же заверял, что ничего страшного не произошло, и что совсем скоро Адам и Дина придут в себя.

Я очень и очень в этом сомневалась. Та прививка реальностью, которая была сделана им при прямом участии их матери, была слишком болезненна. И последствия ее могли стать непредсказуемыми.

— Тамара…

Разумовский оказался позади меня, положил ладони на мои плечи и провел ими сверху-вниз и обратно.

— Если ты будешь молчать, мы ничего не решим.

— Я очень переживаю за детей, — выдохнула, поворачиваясь к Игорю.

Он сразу стал мрачнее тучи, но не отстранился. Одной рукой прижал меня к себе, другой — растер свое лицо.

— Я тоже очень за них переживаю, — признался Разумовский.