- Нет.

- А я могла всегда видеть тебя, знать, где ты...

- А я не мог.

- ...Но ведь я не могла с тобой разговаривать. А теперь могу...

- "Да. Этим можно утешаться, правда?"

- Что ты сказал?

- Это не я. Один писатель.

- А-а...

Никита молчал, задумчиво глядя перед собой, а лунный свет серебрился в его волосах.

- Слишком хорошо. Так не бывает, - наконец сказала она.

Хлоп! Где-то далеко самолет преодолел звуковой барьер.

- Да, наверное. Я не должен был сюда приходить.

- Ты раскаиваешься?

- Нет, просто я не тот, не стал тем, кем должен был сюда прийти. Но мне было страшно признаться в этом самому себе, и поэтому я все же взял билет на поезд и приехал.

- Я ждала тебя!

- Я не взял всех барьеров, понимаешь? Я не странствовал, не пил росу по утрам, не спал на охапке сена... И даже не смог по-настоящему помочь человеку... той женщине на автобусной остановке.

Никита замолчал.

- Неправда, - мягко сказала она, - ты пришел именно таким, каким и должен был прийти. Ты строил дома - в этих домах теперь живут люди. Ты прокладывал дороги - теперь они приближают каждого, кто по ним идет, к цели. Ты сажал деревья - значит, когда-то из них вырастут леса. И все это неизмеримо больше, чем просто бродить по земле, пить росу по утрам, смеяться и петь. Когда-то и я, мы все видели в этой бесконечности впечатлений и странствий главную цель. А теперь... Мы избавились от того, что считали недостатками: нам стала не нужна пища, и никому больше не приходилось, глотая соленый пот, возделывать землю. Мы перестали нуждаться в крове - а значит, и незачем стало кому-то работать на ветру, в зной и трескучие морозы, чтобы потом другим было хорошо и уютно. Мы отказались от всех неудобств материального бытия: от глотка ароматной воды, душистого воздуха. Мы отказались от того, чтобы быть нужными кому-то...

И снова, в который раз увидел Никита автобусную остановку, девушку, ночь. Если бы он был тогда всесильным, он зажег бы в московском небе северное сияние, уронил на ладони золотую звезду и жемчужными каплями летнего ливня смыл бы пыль с мостовых, с крыш домов и машин. И она б забыла свои беды и горести.

- Нет, ты многое можешь, - голос у Никиты стал глухим и хриплым, словно горло перехватила ангина, - ты можешь остановить занесенный кулак, утешить ребенка и... сделать кого-то счастливым. Как меня... Как меня... И то, что ты можешь сделать, будет по-настоящему бескорыстно. Ведь никто же и не подумает поблагодарить ветер, воздух, свет. - И ей показалось, что эта горькая усмешка - ответ на вечный ее вопрос.

Вокруг клубилась ночь, воздух был чист и неподвижен.

Только разговаривала вода в реке и где-то далеко лаяли собаки.

Но и эти звуки постепенно гасли в хлопьях темноты.

- Почему ты молчишь? - спросил Никита.

- Подожди, - попросила она.

- Что произошло?

- Стать бесплотным гораздо легче, чем вернуться обратно. Но не в этом дело. Недалеко от тебя может случиться беда, и ты бы никогда не простил мне, если бы я промолчала.

- Беда?

- Я боюсь за тебя...

- Не надо. Все будет хорошо. Мне должно начать везти.

- Ты веришь в чудо?

- Верю...

- Тогда слушай... Недалеко отсюда, возле того самого таинственного сарая, где ты любил играть в детстве, двое мальчишек сейчас хотели раскопать клад. Но клада они не нашли. Их лопата наткнулась на что-то металлическое, они достали гранату, ту, что называли лимонкой. Но если один из них дернет за кольцо... Спасти их может только чудо...

...Никогда Никита не бегал так быстро. Казалось, еще немного - и легкие разорвут грудную клетку, а воздух вливался в горло раскаленным свинцом. Когда до сарая оставалось уже метров сто, он подвернул ногу.