Облаченные в черную форму фигуры вспыхивали, делали еще пару шагов, после чего буквально испепелялись. Живые факелы успевали разве лишь огласить окрестности своими предсмертными воплями. Напалмовые бомбы сорвали наступление. Т-28 резко перегруппировались, совершили круг и стали заходить для очередного смертоносного бомбометания.

Однако Вьетконг по-прежнему отказывался смириться с поражением. Практически все остававшиеся в живых черные коммунисты изменили направление огня, и вскоре небо окрасилось разноцветными полосами от трассирующих пуль, вылетавших из их пулеметов. И именно в это почти сплошное скопище перекрестного огня пилоты направили свои летающие машины.

Внезапно один из низко летящих Т-28 оказался объят пламенем. Спланировав к гористой местности, он врезался в один из холмов, и тот сразу же превратился в преисподнюю кроваво-желтых всполохов пламени. Остальные самолеты, словно в отместку за гибель товарища, совершили очередной заход, сокрушая из своих 50-миллиметровых пулеметов остатки бойцов третьего батальона коммунистов.

Сидевшие на стенах солдаты восторженно кричали, подпрыгивали и обнимали друг друга. Корни также посылал в небо какие-то громкие, возбужденные возгласы. Он наблюдал за тем, как рассыпались боевые порядки коммунистов; в небо теперь палили лишь отдельные солдаты, тогда как самолеты продолжали методично уничтожать остатки третьего батальона вьетконговцев.

Фан Чау был спасен, однако Т-28 все не улетали, продолжая раз за разом заходить над позициями вьетконговцев, покуда на вьетнамской стороне границы не осталось в живых ни одного солдата коммунистов. Наконец пилоты совершили последний пролет над пылающим местом гибели их товарища, резко развернулись над Фан Чау и устремились вдаль.

Из бункера появился возбужденный и явно приободренный Трэйн, который только что закончил сеанс радиосвязи с пилотами самолетов.

– Я спросил их, почему они так задержались! – прокричал он. – И вы знаете, что ответили мне эти парни? Один из летчиков сказал, что обычно спецназовцы не требуют поддержки с воздуха и расправляются с вьетконговцами еще до того, как появляются самолеты и вносят свою лепту в общее дело.

Корни перевел мрачный взгляд в сторону пылающего холма, ставшего могилой одного из Т-28. Трэйн проследил за его взглядом.

– Да, мне тоже чертовски жалко этого парня, – проговорил он. – А ведь они и в самом деле спасли нас.

– Если бы у нас были те двести пятьдесят "хоа-хао", которых убрали политики со звездами в петлицах, – не удержался Корни, – мы и сами смогли бы расправиться с третьим батальоном.

– Как бы то ни было, капитан, мне еще ни разу не доводилось видеть подобного героического сопротивления.

– Только еще одна деталь, подполковник. Вы сами явились свидетелем того, что, не соверши мы днем раньше наступление на позиции ВК, нас еще задолго до появления самолетов выкинули бы из лагеря. Ведь все те маленькие хитрости, которые спасли нас, мы установили и соорудили за какие-то последние двадцать четыре часа.

– Да, кстати, капитан, – сурово заметил Трэйн. – Об этом-то я как раз и хотел поговорить с вами. Скажите, вам не кажется, что минирование бункеров ваших военных партнеров представляет собой слишком уж нетипичный образец ведения боевых действий? Что я скажу майору Три? Что доложу в Сайгоне? То, что мы без ведома наших военных союзников закладываем под них взрывчатку?

– Бог ты мой! – не удержался Корни. – Еще вьетнамцам об этом говорить? Да и дня не пройдет, как об этом узнает весь лагерь. С таким же успехом можно будет радировать в Ханой и предупредить их, чтобы они не заскакивали в наши бункеры в Фан Чау, потому что.