Прогулка эта была тем приятней, что густые ветви деревьев прекрасно защищали нас от зноя. Через четыре часа мы дошли до подошвы пригорка, покрытого птичьими гнездами, и остановились, чтобы немного перекусить.

Наскоро пообедав, мы приготовились начать восхождение. Урсула поручила свою лошадь негру и пошла вместе с нами пешком. Когда мы отошли на несколько шагов от источника, у которого отдыхали, я предложил ей опереться на мою руку, чтобы легче было подниматься.

— Как, — сказала она смеясь, — мне, землемерке, победившей в работе Франка и утомившей моего доброго дядюшку, мне опереться на вашу руку, чтобы подняться на этот холм? Вы забыли, майор, что я первые десять лет своей жизни провела в лесу и что в течение прошлого года опять привыкла к той же жизни, сделалась опять дочерью лесов.

— Я, право, не знаю, что и думать о вас, потому что в каком бы состоянии вы ни были, вы всегда кажетесь на своем месте, — ответил я, пользуясь случаем объясниться свободнее, когда наши спутники немного опередили нас. — Иногда вас можно принять за дочь какого-нибудь фермера, в другой же раз за наследницу одной из наших древних фамилий.

Урсула засмеялась, потом покраснела, и на протяжении всего времени, что мы поднимались на холм, она хранила глубокое молчание. Не нуждаясь в моей помощи, она быстро опередила меня и догнала Бесследного, который шел впереди. Хотела ли она показать этим, что привыкла много ходить, или желала рассеять мысли, пробужденные в душе ее моими последними словами, не знаю, что и подумать; последствия показали мне однако, что второе предположение мое было верное. Я старался не отставать от нее и, приближаясь к тому месту, где обычно водились голуби, я шел уже рядом с Урсулой и Бесследным.

Невозможно описать зрелище, которое нам представилось. По мере того, как мы приближались к вершине холма, нам встречались голуби, которые летали между деревьями, почти над нашими головами. Мы не дошли еще до главного места, а нам попадались уже тысячи этих птиц. Чем дальше мы шли, тем число их увеличивалось все больше и больше, и, наконец, казалось, что весь лес одушевлен. Они производили своими крыльями оглушительный шум. Все деревья были покрыты их гнездами, на многих деревьях были тысячи голубей. Гнезда находились очень близко друг от друга, и, несмотря на это, удивительный порядок царствовал между сотнями тысяч этих птиц. Молодые голуби пролетали вокруг нас во всех направлениях, вокруг же них летали более взрослые, как бы стараясь защитить их от всякой опасности. При нашем приближении птицы поднимались в воздух и, казалось, число их с каждой минутой становилось все больше.

Однако наше присутствие, по-видимому, не очень тревожило их. Они были слишком заняты, чтобы заметить присутствие людей, почти всегда для них враждебных.

Целые тучи их летели перед нами в одну сторону, как плотная толпа людей, убегающих от какой-нибудь опасности, и за одной тучей следовала другая, подобно волнам на океане.

Мы были в восхищении от этого зрелища, и испытанное мной тогда ощущение я могу сравнить только с одурением, какое испытываем мы, вдруг очутившись среди толпы людей, у которых страсти накалены до предела. Меня очень удивило то, что птицы эти почти не обращали на нас внимания и, казалось, повиновались какому-то постороннему влиянию. В самом деле, странно было, находясь в таком количестве птиц, не обратить на себя внимание, как будто голуби были в своем отдельном мире, в котором ничто не могло их потревожить.

В первые минуты никто из нас не проронил ни слова.

Удивление замкнуло нам уста, мы медленно подвигались вперед среди этих крылатых отрядов, созерцая в безмолвии творение Создателя. Если бы мы и заговорили, то не услышали бы друг друга. Голуби, правда, не шумная птица, но когда их собрались миллионы на вершине холма, на пространстве меньше квадратной мили, торжественное молчание, царствующее обыкновенно в лесу, было нарушено.