— Эта бумага не даст ему никакого права, потому что я подписал бы ее по принуждению, а такие условия считаются незаконными.

— Тем хуже, — сказала, снова вздохнув, Лавиния. — Не думайте, что я была уверена в том, что вы не хотите сделать этого; я думала, что вы согласитесь, позволите моему отцу владеть этой землей; впрочем, если это невозможно, так лучше и не спрашивать об этом. Мой отец говорит, что он продержит вас здесь до осени, пока не дождется прибыли воды, чтобы отправить отсюда в Олбани весь лес; тогда он может быть отпустит вас.

— Продержит меня до осени!.. Просидеть здесь еще три месяца!

— Что же, господин Литтлпэдж, разве так трудно провести три месяца в кругу друзей? Мы ни в чем не будем вам отказывать, будьте уверены, вы будете получать все, что только от нас зависит.

— Но поверь, что мне совестно будет так беспокоить ваше семейство. Что же касается досок, они принадлежат не мне, а владельцу земли, располагать ими я не могу, мне дано одно только право: продавать участки земли.

— Жаль, — сказала Лавиния. — Я не знаю людей более жестоких, чем мой отец и братья. Они говорят, что решатся пролить последнюю кровь свою, прежде чем отдадут эти несчастные доски. Кровь стынет в моих жилах, когда я слушаю их, а меня назвать боязливой нельзя. Прошлой зимой я убила медведя, который напал на наше стадо свиней, и мать сказала мне тогда, что в этом случае я поступила не хуже ее; и заметьте, она уже уложила четырех медведей и до двадцати волков.

— Ты храбрая девушка, Лавиния, но главное достоинство в тебе — доброта. Что бы со мной не случилось, я никогда не забуду того, что ты для меня сделала; но уверяю тебя, что все твои родственники подвергают себя величайшей ответственности, потому что мои друзья не замедлят найти меня, а если они найдут здесь ваше жилье, ты можешь представить себе, какие будут последствия.

— Что же сделают тогда мой отец, мои братья?.. Я дрожу за них.., они бесчеловечно поступят с вами!

— Ничего, я надеюсь на них, как на американцев. Мы народ не кровожадный. Зачем бояться, моя добрая Лавиния?

— О, дай Бог, — сказала тихим, дрожащим голосом Лавиния. — Но брат мой Тоби иногда бывает ужасным.

Он часто доводит отца до того, на что тот никогда бы не решился.., но мне пора идти.., заря занялась.., мне кажется, что в доме брата Тоби проснулись. Я дорого поплатилась бы, если бы узнали, что я не спала, а проговорила почти всю ночь с вами.

С этими словами Лавиния скрылась. Тут же после ее ухода Сускезус встал со своего места, прошелся по амбару, но мне не сказал ни одного слова о посещении Лавинии. Он не показал мне, ни словом, ни взглядом, ни улыбкой, что ему было известно о посещении Лавинии.

Едва настал день и солнце успело позолотить вершины деревьев, как большая часть скваттеров уже была на работе. Старик Мильакр, с двумя или с тремя сыновьями, был дома. По задумчивому лицу и по размеренным его шагам, которыми, через определенное время, обходил он свое владение, легко было заметить, что он сам находился в тревожном состоянии и, вероятно, не знал, на чем остановиться. Не знаю, какой был бы окончательный результат его мыслей, если бы совершенно неожиданный случай не прервал его размышлений. Тут я должен рассказать некоторые подробности.

Солнце было уже высоко, и все, кроме Мильакра и мальчика, наблюдавшего за амбаром, были заняты. Сускезуз ходил по амбару, лицо его выражало грусть; от нечего делать, кажется, он подбирал прутья и вязал из них метлы; я срисовал в мою памятную книжку вид мельницы и пригорка, который находился за ней. Мильакр первый раз подошел к амбару, чтобы поговорить со мной. Лицо его было суровым и вместе с тем выражало беспокойство. Позже я узнал, что Тоби настаивал на том, чтобы меня и индейца убили, в этом они видели единственное свое спасение.