Изменить размер шрифта - +

(Клея и Сингхи, между прочим, по завещанию получили щедрое вознаграждение; голодать им не придется. Но если не считать причитающихся им кругленьких сумм, все деньги Ормуса плюс огромные будущие доходы от продаж его старых альбомов и от авторских гонораров, также как от его булочных, винодельни, недвижимости, коров, короче говоря, многомиллионное наследство Камы пошло на создание мемориального фонда Ормуса и Вины, цель которого — помочь несчастным детям в разных уголках земли. Этим завещанием Ормус впервые признавал: он сожалел, что у них с Виной, из-за ее бесплодия, не было своих детей. Небывалые суммы в завещании пропорциональны глубине его невысказанного горя.)

Тара взяла с собой магнитофон. Она включила его на полную громкость, чтобы перекрыть шум двигателей, и поставила последний диск «VTO», тот самый знаменитый концерт, в котором поет ее мать, и я не стал говорить ей, что не согласен с ее выбором, потому что в такой момент с нами должна быть Вина. Под нами стоял город — холодный, зубчатый и величественный, как Гималаи. Парк был пуст, если не считать пары лыжников и нескольких одиноко гуляющих, укутанных, как медведи, людей. Фонтаны и пруд замерзли; я взглянул на Манхэттен с неба — он был завернут в зиму, как подарок.

Пилот торопил нас, мы должны были развеять прах. Клея неохотно отдала ему урну, и Ормус улетел от нас к городу, который он так любил, он стал маленьким темным облаком, рассеявшимся над великой белой метрополией, потерявшимся во всей этой белизне; он смешался с нею и исчез. Да упадет его прах на город, подобно поцелуям, думал я. Пусть из тротуаров и кустов, где он лежит, прорастут песни. Да будет музыка. Из Тариного магнитофона лился голос Миры, конец «Dies irae», и сидящая рядом со мною Мира стала подпевать:

 

О king of tremendous majesty

Who saves the saveable for free

О fount of piety, please save me[353].

 

Безо всякой причины мне вдруг вспомнилась Персис Каламанджа — Персис, самая красивая девушка на свете, которая берегла себя для Ормуса — и потеряла себя. Я увидел ее снова, все еще молодую и красивую, все так же стоящую на крыше ее давно снесенного дома в самом сердце Бомбея, на Малабар-хилл, а над ее головой разноцветные индийские змеи устремлялись вниз и воспаряли в небо, играя и воюя друг с другом. Оставайся там, где ты есть, Персис, думал я, не шевели ни одним мускулом. Не старей, не меняйся. Пусть все мы превратимся в пепел и нас развеет по ветру, но ты оставайся на своей старой крыше, Персис, оставайся там навсегда, в вечернем бризе, молча наблюдай за небесными танцорами. Я хочу видеть тебя такой: вечной, неизменной, бессмертной. Сделай это для меня, Персис. Любуйся этими праздничными змеями.

 

В сегодняшней газете прочитал, что застрелили одного человека, который пел в стиле «рай». Все больше становится мест на планете, где пытаются напрочь стереть пение с лица земли, где могут убить за то, что ты напеваешь себе под нос какой-нибудь мотив. Этот певец в целях предосторожности отправился в изгнание, сменив свой дом в Северной Африке на темную конуру в Марселе. Убийцы выследили его и все равно застрелили. Паф! Паф! Я читаю некролог в «Таймс» и думаю, сколь удивителен этот мир.

«Рай» — это музыка. «Рай» — это нечестивые звуки радости.

Не так давно в Италии было мощное землетрясение, и Ассизи, город Мириных предков, серьезно пострадал. Когда я услышал эту новость, я не подумал о сотрясающих землю войнах и рвущих ее бомбах. Я вспомнил о Марии из другого мира и ее учительнице, спокойно говорившей перед моей видеокамерой, когда вокруг рушился ее мир. Может быть, все начинается снова, подумал я. Может, еще одна версия мира столкнулась с нашей, и мы начинаем ощущать эти первые толчки, первые вибрации. А может, настал момент Большого Схлопывания[354], и на этот раз у нас ничего не получится, какими бы сильными мы себе ни казались, с каким бы успехом мы ни противостояли этому до сих пор.

Быстрый переход