Когда Ван вернулся в дом госпожи Шринивасан, оказалось, что прибыли ещё двое гостей. Смуглая женщина средних лет в строгом черном брючном костюме и защитного цвета куртке с капюшоном. И немолодой солидный мужчина в дизайнерских джинсах, с золотой серьгой в ухе и седеющим «хвостом» светлых волос.

Это был отец Вана.

Наступила тишина.

– «Кентукки фрайд чикен»? – спросил в конце концов отец.

– Э… да, пап.

– На завтрак?

– Угу.

Ван демонстративно поместил картонку в центр стола. Отец набрал побольше воздуха в грудь и выдал цитату:

– Позвольте мне прописывать стране диету; кто пишет её законы, мне безразлично.

Вана охватило знакомое отчаяние. Ну почему отец всегда так себя ведет? Почему не может сказать прямо, что думает? Почему должен был добыть из дальних закоулков хипповского черепа очередную нелепую, бессмысленную, околополитическую цитату? Роберт Вандевеер был когда-то стипендиатом Родса. Губительно одаренный, он был в буквальном смысле единственным человеком в мире, владевшим одновременно языками пушту и банту. И единственным знакомым Вану человеком, использовавшим в устной речи отчетливо слышимую точку с занятой.

Ван мрачно глянул на отца. Тот выглядел скверно: лихой, щеголеватый, абсолютно ненадежный. Но не так скверно, как обычно. Например, он был трезв.

Отец блеснул короткой, весёлой («Папа пришел, всё хорошо») улыбкой, улыбкой тонкой, ломкой и прозрачной, как целлофан. Как отец прознал, что Ван в Калифорнии? Как подгадал время? Без единого слова, звонка, е-мейла – даже разрешения не спросил! Невозможный человек.

– Скорее ранний обед, – милосердно вмешалась Дотти.

В редкие минуты встреч с непредсказуемым свёкром Дотти обожала играть роль миротворицы.

– Пахнет вкусно! – провозгласила Хельга, жадно зарывшись в картонку с куриными ногами.

Все разом сгрудились вокруг стола, занятые веселой болтовней, – все, кроме потерявшего аппетит Вана. Пытаясь скрыть замешательство и обиду, он передал особо прожаренную ногу деду – тот стоял посреди толпы, усталый, недоумевающий, всеми забытый.

Ван никак не мог понять, почему его личными, щекотливыми проблемами занимаются шведы, индусы и китайцы. Все были вроде бы довольны жареной курицей… но как он вообще попал в этакий переплет?

– Сынок – это Рейчел Вейсман, – представил отец свою новую подружку.

– Привет, – неохотно проронил Ван.

Рейчел изобразила полукниксен, пытаясь достать из картонки куриную ногу. Бедро ее как-то странно гнулось.

– А вы из каких мест? – поинтересовалась Дотти.

– Из Боготы, – соврала Рейчел. – Я нефтяник.

– Мы с Рейчел купили прекрасную residencia к северу от города, – усугубил отец.

Дотти прищурилась.

– Роберт, так вы теперь перебрались в Колумбию? Насовсем?

– Всё не так страшно, как пишут в газетах. «Природа каждое время года одаряет собственной красотой».

Отец бросил на Рейчел ласковый ободряющий взгляд. Похоже было, что его спутница в опасности ещё большей, чем предполагал Ван.

Рейчел, как заключил Ван, была явно еврейкой, а никак уж не колумбийкой. Даже отец, светловолосый и плечистый, больше нее походил на латиноамериканца. Роберт Вандевеер был сложен точно медведь, но, ещё прежде чем он поступил на работу в ЦРУ, в нем затаилась какая-то странная гнильца. Но только когда его загнали в отдел по борьбе с наркотиками, этот тупик карьеры разведчика, гордость его не выдержала.

В восьмидесятые годы Афганистан его слегка взбодрил: он вновь приобрел форму, слегка подлатал свой брак и даже вывез Вана в поход и на рыбалку в горы Калифорнии.