|
Испанский язык чрезвычайно прост. Только испанцы считают его трудным: возможно, потому, что их беспокоит привлекательность каталанского, майоркинского, астурийского, галисийского, баскского и валенсийского; возможно, потому, что они впадают в грех тщеславия; возможно, из-за некоторой речевой неуклюжести (они путают винительный и дательный падежи, говорят «le mató» вместо «lo mató», не могут правильно произнести «Atlántico» и «Madrid» и полагают, что книга может носить такое отвратительное название, как «La peculiaridad lingüística rioplatense y su sentido histórico»). Книга доктора Кастро переполнена общепринятыми предрассудками. Он презирает Лопеса и почитает Рикардо Рохаса; он не любит танго и уважительно отзывается о хáкаре; он думает, что Росас был вождем горных отрядов, человеком вроде Рамиреса или Артигаса, и комично именует его «верховным кентавром» (Груссак, более искушенный стилист и более осведомленный человек, предпочел определение «арьергардный ополченец»). Доктор Кастро объявляет вне закона – и я понимаю, что на это есть веские причины, – слово «шутейка», но мирится с «вождением за нос» что не выглядит логичнее или очаровательнее. Он нападает на американские идиотизмы, потому что ему больше нравятся идиотизмы испанские. Он не хочет, чтобы мы говорили «забесплатно», но хочет, чтобы мы говорили «задарма». Этот исследователь «лингвистической действительности Буэнос-Айреса» замечает со всей серьезностью, что жители нашей столицы называют саранчой омара. Этот бестолковый читатель Карлоса де ла Пуа и Якаре рассказывает нам, что словом «taita» жители предместий уважительно называют отца.
Форма в этой книге вполне соответствует содержанию. Порой используется казенный стиль: «В библиотеках Мехико наличествуют высококачественные книги» (с. 49); «Сухопутная таможня… диктовала завышенные цены» (с. 52). Иной раз непрерывная тривиальность мысли не исключает живописной бессмыслицы: «Тогда возникает единственное возможное явление, тиран – сгусток бесцельной энергии массы, которую он не в силах куда-либо направить, ибо он не проводник, а всесокрушающая махина, огромное ортопедическое приспособление, которое механически, со звериной жестокостью опутывает разбегающееся стадо» (с. 71–72). Впрочем, порой этот исследователь творчества Вакареццы пытается отыскать и mot juste: «По тем же причинам, по которым торпедируется прекрасная грамматика А. Алонсо и П. Энрикеса» (с. 31). Задиры из книг Ласт-Ризона бравируют конскими метафорами; доктор Кастро, более разнообразный в выборе неверных образов, сопрягает радиотелефонию и футбол: «Мысль и искусство Рио-де-ла-Платы суть неоценимые антенны, принимающие сигнал всего, что в этом мире означает мужество и упорство; это чрезвычайно восприимчивое устройство, которое в скором времени станет могучей творческой силой, если судьба не будет чинить помехи на пути этого благоприятного сигнала. Стихи, романы и эссе забили на этом поле несколько превосходных „голов“. Наука и философская мысль также пользуются небывалым почетом» (с. 9). К своей обманчивой и скудной эрудиции доктор Кастро присовокупляет также серию непрерывных упражнений в лести, рифмованной прозе и терроризме.
Постскриптум. На странице 136 читаю: «Намерение писать серьезно, без капли иронии, подобно Аскасуби, Дель Кампо и Эрнандесу, – вот что заставляет задуматься». Привожу последние строфы «Мартина Фьерро»: «Серьезно, без капли иронии» спрашиваю: кто здесь пишет на диалекте – автор прозрачных строф, приведенных мною выше, или же бестолковый конструктор ортопедических приспособлений, опутывающих стада, литературных жанров, играющих в футбол, и торпедированных грамматик? На 122-й странице доктор Кастро перечисляет некоторых писателей, стиль которых считает правильным; несмотря на то что мое имя тоже включено в этот каталог, не думаю, что я совершенно неспособен судить о стилистике. |
