Изменить размер шрифта - +
 — Пусть кто-нибудь попробует…

— Но даже если и так, ваша карьера, единственный смысл вашей жизни, будет разбита. Очистив меня, вы погубите самого себя. А ведь в сущности мне ничего не нужно… То, во имя чего я страдала… даже это оказалось ничтожным… Если бы вы только знали, какой ничтожной кажется мне жизнь! — добавила она безнадежно.

— Только ничтожной, а не хуже? — с горечью сказал Жюльен. — Неужели вы думаете, что я другого мнения? Неужели вы не понимаете, что меня сводит с ума мысль о том, что вы должны были обо мне думать еще в тюрьме? Ведь вы не истеричка и не мечтательница; вы, конечно, здраво смотрели на наши отношения и осуждали мое молчание. Неужели можно верить в любовь человека, настолько подлого, что он не желает рисковать даже своею подписью и проявляет черную неблагодарность по отношению к той, которая пожертвовала для него всем? А вы знали, что я благоденствую за счет вашего счастья и вашей свободы. Как вы должны были презирать и ненавидеть меня!..

— Нет, я знала, что вы все-таки мой, и это спасло меня, — в неудержимом порыве воскликнула Сара.

Его лицо преобразилось.

— Я — ваш, Сара?

— Я это всегда знала и знаю…

— Вы не можете так думать, Сара, это невозможно, — прошептал он, закрывая лицо руками.

Она что-то прошептала в ответ, и он упал к ее ногам, пряча свое лицо в ее коленях.

До нее доносились бессвязные, прерываемые рыданиями слова, а жгучие слезы, проникая сквозь легкую ткань платья, жгли ее ноги.

Не отдавая себе отчета в том, что она делает и какое чувство побуждает ее так делать, она склонилась к нему в страстном порыве, потрясенная его близостью, с единственным желанием утешить его.

— Не надо, Жюльен, не надо…

Но ее слова потонули в потоке его отчаянных признаний и мольбы о прощении.

— Я всегда молился на вас… всегда… ваши страдания ради меня… но ведь я тоже страдал… Какое унижение знать, что вы расплатились за меня… за меня, который готов был носить вас на руках… Ничто не изгладит этого года тюрьмы… Из-за меня… Знойное солнце Африки свело меня с ума… но я клянусь, что никогда не любил ее… Только вас, одну вас… Мною руководила дикая злоба против вас, себя, всего на свете… А когда я вспоминал прошлое, то был близок к самоубийству — так это меня потрясало. Ваш образ вставал передо мной, ваши движения, ваши губы, ваши поцелуи, то, как вы откидывались в кресле, чтобы дать мне прижаться губами к вашей шейке… я обезумел, думая и мечтая об этом… А потом наша встреча… вы не сможете простить меня, даже если бы захотели, — ни одна женщина не в состоянии этого сделать…

Он поднял к ней свое искаженное лицо, по которому текли слезы.

— Сара, не прогоняйте меня. Вы только что сказали, что я — ваш. О, если бы вы знали, сколько любви, отчаяния и горя таится в моем сердце! Не я отплатил низостью за год, который вы принесли мне в жертву, — не я, не я, не тот, кого вы называете своим! Вдали от вас я — жалкое ничтожество! Спасите меня, верните меня к жизни, не отнимайте у меня вашей любви, любимая, любимая!

Она не отвечала, прислушиваясь к внутреннему порыву, который бросал ее в его объятия; она даже не двигалась и только смотрела на него.

Но он не понял ее; его лицо изменилось; он встал, тяжело опираясь на ручку кресла.

— Я так и знал. Вы не можете. Ни одна женщина не могла бы… Я этого не стою…

Сара все смотрела на него. Последние лучи солнца играли в его светлых кудрях, резко обрисовывая линию щек и властного рта, в котором было все-таки что-то детское.

Он низко поклонился ей и направился к выходу.

Быстрый переход