Когда он украдкой оглянулся еще раз, юношу в черном скрыла толпа.

Стол был что надо – в традициях дружной левобережной деревни, где всякая гулянка, по поводу и без, проходит под бдительно-добродушным взглядом кадоку, в его большом деревянном юдзёто под загнутой голубой крышей, в шелковистых сумерках, пахнущих океаном. Золотое мерцание бумажных фонарей, паривших под потолком по всем углам, но не в центре комнаты, наводило еще больше чар. Только зайдя сюда с оживленно болтающими селянами, Харада поймал себя на щемящей тоске.

Ему не хватало такого – гвалта, рыжего тепла большого очага, пестрых светильников, наверняка сделанных ловкими руками жены или внучек кадоку. Не хватало самой возможности поесть не вдвоем. Не вглядываясь в мрачные глаза сестры, не играя весельчака за двоих, не озираясь в поисках лишних ушей. Смешно, еще весной он вообразить не мог, что будет так жить.

Каждый их с Окидой ужин в отряде был шумным, бодрым. И неважно, торчали они в казармах или выдвигались по мелким поручениям господина Никисиру; терлись боками в тесных помещениях или разваливались вокруг лесного костра. Окида, хохоча, ставила палочки на кончик носа, и накручивала на запястье косу, как веревку, и косилась украдкой когда вправо, когда влево, в зависимости от того, где в компании помощников сидел тайи Окубару. Всегда тихий, погруженный в себя и будто чуть нахохленный, но неизменно подмечавший, если кто-то без аппетита ест или не участвует в веселье, разговорах. Он редко участвовал сам, но – как только чуял? – неизменно понимал, чье молчание просто усталое, а чье – от тайной тоски или злобы.

Эти воспоминания, мысли выбивали из колеи. От яркого, чуждого уюта Харада на миг все-таки пожалел, что впервые – за несколько месяцев странствий! – принял приглашение кадоку. А ведь таких пиршеств, особенно пышных, если противником была какая-нибудь съедобная тварь, он оставил позади десятки. Но всегда было одно и то же: они с Окидой, забрав награду и долю от ставок, уходили в следующую деревню или городок. Или ночевали в рогэто, где вяло жевали ужин и шли спать. Харада и не настаивал на ином. Вот только с каждым днем он видел в их замкнутом горевании все меньше… смысла? Не так. Казалось, эту чашу – боли по тому, что не вернуть, – он не то почти допил, не то расплескал. Скоро из нее уже не получится черпать силы, чтобы, например, драться. Нужна другая.

Окида думала иначе – и, хотя ее тоже звали, не пошла. Харада догадывался, что она делает, если не легла спать. А легла она вряд ли – слишком красноречиво и злобно встретила факт, перед которым Харада ее поставил: «Ты как хочешь, но я иду есть со стариком и моими новыми поклонниками». «Поклонниками, – только и хмыкнула Окида, тряхнув головой. – Да не все на тебя даже ставили!» И плевать. Что, зря он пристукнул змеюку? Обычай поедать убитых чудовищ вообще-то ему нравился, и сейчас, оглядываясь на проделанный путь, он сожалел о том, скольких странных тварей не попробовал, довольствуясь жидкой рисовой лапшой с осьминогами.

В общем, Харада сам не знал, на чем – на любопытстве, на голоде, на тоске, на злости? – но он принял приглашение кадоку и перестал раскаиваться, едва вслед за всеми плюхнулся на мягкую, вышитую водорослями подушку на полу. Громадный низкий стол вместил тридцать человек, но главное – он был с круглой вертящейся серединой, где и выставили щедрые угощения. Змею приготовили в пяти видах: мясо в медовой заливке, жареная кожа, панированные плавники, салат с печенью, салат с сердцем. Нашлось место и креветкам, и маринованным чаячьим яйцам, и острой морской капусте с грибами, и паровым булочкам с вишней, и жареному редису.