— И что с того?

— Беречься тебе надо. Беречься.

— Если честно, то я не вижу в этом смысла особого.

— Но почему? — немало удивился седой.

— Вот принес я много всяких знаний. И что дальше? Они вам нужны? Не думаю. Ты же видел взгляд Гостяты. — мрачно произнес парень.

— Твой отец с Гостятой и повздорил. Али не помнишь?

— Мне без разницы вся эта мышиная возня. Мне важно то, что я для него враг.

— Не говори глупостей!

— Тот сармат. Как его звали?

— Арак.

— Тот Арак ему ближе, чем я. Но я Гостяту не осуждаю. От дружбы с Араком он уважаем. Сдает своих. Тех, кто промыслом живет, подсказывает. Услуживает. А до него иные.

— Я сказывал, что будет, ежели так не делать, — возразил Вернидуб.

— А я сказывал, что будет, ежели дух иметь да за свое стоять! — рыкнул Неждан. — Я вам тут не нужен. Только всю воду мучу. Начну железо делать. И что? Сами же и сдадите. Али забыл, как о прошлом кузнеце сказывал?

— Там другая ситуация была.

— Разве? — усмехнулся парень. — Он стал мастером добрым. Его сарматы и приняли. А потом с торга продали. Главное, чтобы у нас доброго железа было в обрез, как и соли, и иного. Чтобы держать нас за глотку. И не давать ни вздохнуть, ни пернуть. Али не видишь того?

— Ты что туча дождевая, — покачал головой седой. — Грозовая.

— Предлагаешь мне, как дитю малому, радоваться пустому? Нет. Видно, рано я пришел. Надо уходить. Смертью или еще как. Мне тут не место.

— Не дури!

— А что не дури?

— Арак же сказал — это лето и два будущих брать с тебя дани не станет. А потом по шкурам и сахару не в четверо, а в трое от обычного.

— Ежели добро делать стану, то придет Арак и скажет — пошутил я. А если стану ругаться, так просто заберет все. Али нет?

— Небеса не дадут.

— Небеса останавливают зло, только вручая копье в руки тех, против кого оно обращено. Под лежачий камень вода не течет. Для Арака и прочих — мы что скот, разве что говорящий. Они нам оставляют столько, чтобы не сдохли. Остальное так или иначе вытягивают.

— Дурной у тебя нрав. Ой, дурной. — покачал головой Вернидуб.

— А какой он должен быть? Гостята мой враг. Арак — тоже. Как я должен мыслить о своих будущих летах? Что они станут вокруг меня песни петь да танцы танцевать?

— Гостята не враг тебе.

— Чего они с отцом не поделили?

— Не ведаю.

— Но слышал.

— Слышал, что, перепив меда, подрались из-за чего-то. Но кто там прав, и из-за чего была драка — не ведаю. Да и тебе надобно выслушать обе стороны, а не только отца стороны держаться.

— Почему?

— Потому что Гостята дядя тебе. Родич.

— Хорош родич, — нахмурился парень. — Хотя я слова отца не помню. И судил по его поступкам, ибо сказано: по делам их узнаете их. — выдал он на-автомате один из основополагающих христианских принципов.

— Он видел, что Арак ярился, и старался сгладить это.

— Он ограбить меня хотел помочь.

— Арак был в своем праве. Он мог взять в четверо от десятой части всего, добытого охотой.

— Мясо я ему с удовольствием бы вручил. Из отхожего места. Тщательно переваренное. Прямо корчагой бы черпал. Щедро. От души.